– Будете мстить мне, слабой женщине? – с горечью спросила я, и стянула с раненого плеча пеньюар. – Так мстите! Это будет так же низко, как прилюдное раздевание! К тому же, ваш солдафон уже огрел меня плетью! Или это была ваша дочь?
– Аби своенравна. И если бы ты не догадалась о розе, ее молнии убили бы тебя на месте. Да… ты не так проста. А ну-ка!
Он снова схватил меня за руку, потащил к окну.
– Пустите! – возмутилась я. – Что вы себе позволяете? Вы пьяны!
Дождь окончился. Небо прояснилось, и сквозь витражные стекла сочился яркий свет луны. В нем лицо каудильо казалось точно неживым. Угол рта нервно подергивался.
– Пьян? – хмурясь, повторил он, и раздул ноздри. – Запах твоей невинности дурманит сильнее рома. А еще горные травы… о, бездна! Это пробуждает тяжелые воспоминания… – он повернул меня за плечи к свету. – Красивый овал лица, и до боли знакомый. Мягкий подбородок, – пальцы в перчатках погладили мой подбородок. – Нос не астурийский, но это даже лучше. Зато глаза… есть в тебе что-то от нашей породы.
– Вашей? – спросила я, отстраняясь и с возмущением глядя в лицо правителя. – Я бы и в страшном сне не желала породниться с вами!
– Твоего мнения никто не спрашивает, – с улыбкой ответил он, нависая надо мной. – Ты будешь моей женой и матерью моего ребенка. Да, видеть тебя такой и чувствовать этот запах выше моих сил… Я даже жалею, что сегодня не полнолуние.
– А то будет что?
– Вот это.
Он вдруг с силой привлек меня за плечи и, наклонившись, припал губами к моим.
Меня окатило волной возмущения. Я замычала, толкнула ладонями в крепкую грудь. И в то же время ошейник сжал шею. Я рефлекторно вздохнула кислорода и приняла его губы своими!
Волна, зародившаяся у горла, вдруг стала теплой и ласкающей, и крохотными уголочками разбежалась до кончиков пальцев. Мужская ладонь легла мне на живот, прошла по ткани пеньюара и нырнула под нее…
Тело против воли отозвалось сладкой негой.
Но в то же время в мозгу зазвенел колокольчик тревогу.
– Я не… хочу, – прошептала я с усилием, и услышала ответное:
– Конечно, хочешь… Магия подчинения сделает тебя… доступной…
– Нет…
– Не противься, куколка… Твоя невинность так пьянит…
Голова закружилась. Я застонала против воли, отзываясь на жаркие прикосновения. Но все же, собрав последние силы, толкнула каудильо в грудь.
– Пусти… довольно же! Ах ты, чудовище!
Взмахнув рукой, сбила с его головы фуражку. И отпрыгнула, тяжело дыша и дрожа всем телом.
Он отступил.
В глазах мелькнуло замешательство. Они казались зелеными как водоросли, в зрачках мерцали искры. Шрам над бровью совершенно побелел. А под взлохмаченными волосами, иссиня-черными, как вороново крыло, ото лба к вискам разбегались и бронзово переливались в лунном свете узоры чешуи.
Я всхлипнула, не в силах поверить собственным глазам. Прижала ладонь ко рту.
– Да, я чудовище, – донесся приглушенный от сдерживаемой ярости голос. – Теперь ты поняла, что я скрываю под одеждой… что ж! Чем ближе полнолуние – тем хуже я буду выглядеть.
Я не могла сдвинуться с места, только наблюдала, как каудильо медленно наклонился за фуражкой, поднял ее, отряхнул и так же медленно водрузил на голову. Змеиные узоры сверкнули в последний раз и спрятались в тени.
– Твои сказки лгут, – угрюмо сказал Кабрера. – Чудовищу никогда не стать прекрасным принцем. Да и ты – совсем не та принцесса. Не давай ложную надежду ни мне, ни моим дочерям.
Больше не удостоив меня и взглядом, он прошел мимо, оставив меня растрепанную и испуганную на попечение стражи.