- Станислаф, – она впервые обратилась ко мне без «душа», – неужели это все, что я смогла сделать для Марты, – и впервые обращалась от себя, души Марта, – неужели – все?! …Все, на что я способна? …Смалодушничала, а она покончила с собой. Лишь после этого я осознала, как поступила, и из времени, когда она была еще жива, пришла к ее дому просить прощения. Чем я лучше тогда от Разифа, Эгле, Мераба? Или они и души Нордина, Агне и Лики убили? …Нет, не убили, и мы это с тобой знаем…
- А еще знаем, – прервал я Марту, – мы в Вечность, и Вселенная нас не судит ни за безволие, ни за малодушие, ни за преднамеренное убийство. За что, кстати, отбывает тюремный срок отец Марты! Хотя и это мы знаем: он убил по неосторожности. И, как я понимаю, он, тем не менее, не убийца. Смотри, что получается: он любил Марту, а убил любовь Эриха к ней. И выстрелил, как ты сама рассказывал, прямо в сердце. Ни в плечо, ни в шею, ни куда-то еще. Случайность? А наш мегрел? Мераб любил и ненавидел в одночасье! Любил Лику, но любил исключительно себя в ней, потому ненавидел любовь за безответность. Заметь, ненавидел свою же любовь!..
- Тебе бы кроссворды составлять на тему любви и ненависти, – заметила, как я и просил, Марта.
- Смеешься? А во мне есть мысль, способная объяснить, возможно, почему я так сложно изъясняюсь: наследственность гораздо весомее обрекает на что-то, нежели одаривает чем-то! Только я считаю, что меня все же одарили… – слушай дальше.
Станислав не только запомнил, но и записал в своем личном дневнике, что однажды сказал ему его отец: «У Бога и у Дьявола есть лишь руки человечьи, оттого исключительно на наших ладонях – все!.. Или мы сжимаем это в кулак, или добродушно отдаем». Так вот, муж Марты, Эрих, принял смерть из ладони твоего отца, тела Нордина, Агне и Лики – из кулаков Разифа, Эгле и Мераба. Условно, конечно – кулаки, ладони, и все же…
- А твоего тела и тела Ренаты, чьи руки и с какими намерениями коснулись? Из заключения пожарной службы возгорание в комнате Ренаты произошло в результате чего-то там с проводами.
- Но, Марта, это все – руки человечьи! Ко всему, к чему прикасается человек, умирает и, кого раньше – кого позже, оно самого умертвляет или убивает, и только его душа неприкосновенна ни для кого – ни для чего.
- Это кто сказал?
- Догадайся с двух раз.
- Беда не в том, что мы любим… Или?..
- Или!.. Я подумал сейчас: а жизнь ведь метит людей для смерти. Глупо и не оригинально, понимаю, но зачем она это делает?
- Если только она!..
- …Она, Марта, она! Ведь человек с момента своего рождения умирает телом, да все равно не бережет его. Что он только с ним не делает! Может быть, и поэтому… Меня с детсада учили уму-разуму: в здоровом теле – здоровый дух…
- И я об этом слышала. А теперь ты будешь утверждать, что тело болеет исключительно душой, а душу лечат не в церквях.
- Точно! Но хватит об этом.
- Хватит, так хватит, – безвольно согласилась Марта.
Марта приподнялась на локтях, забросила одну ногу на другую, будто не лежала, а сидела, и с придыханием пригладила полы кремового платья, тонкого и прозрачного.
- Иди ко мне, – как-то волшебно прозвучал ее голос, – я знаю, что еще мы можем сделать для Марты и Станислафа, и для себя тоже.
Ее руки приглашали: подойди, она смотрела на меня так чувственно в своем ожидании, будто бы знала, что она такое в моем, воображаемом, настоящем. А я боялся наслаждения ею, оно пугало меня и восторгало в одночасье. Всего шаг – к нему, а я не мог сделать и полшага. Во мне была мальчишеская отвага Станислава, но с ней он умирал, не оставив мне даже юношеской решительности. Как вдруг, что-то во мне отказалось ждать, бороться, спориться, быть слабым и нерешительным – толкнуло к Марте. Она отдала мне свои губы, мои пальцы коснулись полы ее кремового платья. Марта закрыла глаза, и скользящая по ее телу прозрачная ткань растаяла на ее упругом и гибком теле…
От Автора.
Ах, как же это было!.. Как было…, и впервые у души подростка, больше юноши, мечтавшего фантазиями! Марта приняла его в себя так глубоко и настолько долго, как глубоко было ее желание принадлежать только ему одному и насколько долго его мальчишеское счастье ее ласкало, целовало и боготворило. Он не мог успокоиться: снова и снова не ласкать ее, не целовать, не боготворить – каким маленьким притаилось в нем это потаенное желание после смерти тела Станислафа, каким испуганным и непонимающим, зачем оно теперь, молчало, как тут – Марта!..
Одно тело, те же глаза, губы, волосы, томящийся в дыхании вздох наслаждения, а Марты, передавая его одна другой, лишь похожие и все желанные: Марта школьница, еще стыдясь своего желания, прикрывает рукой ему глаза, но помогает себя раздевать…, Марта студентка, в зеленом колпаке хирурга и в тонких дымчато-черных чулках под пояс… – так вот ты какой, наряд неги…, Марта во ржи волос и в серебре кружевного халатика, манящая пальчиком…
Марта – его первая чувственная сказка в Вечности, с иллюстрациями авторства искушения и соблазна! И здесь, на нежно-зеленом и мягком пуфе вагона электрички немецкого города Кенигсбрюк земли Саксония, душа Станислаф читал с упоением эту сказку блаженства, дыша восторгом.
…Мы еще нежились друг другом, когда нежность в нас потеснила тревожность. Уровень ее был высок, потому она угнетала, причем – сразу. Марта машинально прикрылась руками, будто кто-то вошел в вагон.
- Мераб нашел Лику! – сказала она и, суетесь, поднялась с пуфа.
Одевшись, мы переместились к Нордину.
Малаец созерцал Вечность, рассказывая нам о том, что видит абсолютно бесчувственным голосом:
- Густо-красный шар напротив оранжевого сияния… Оранжевое сияние быстро передвигается, из стороны в сторону. Пульсирует оттенками и меняет форму. Оно – голубь, летит то вверх, то вниз. Залетело за другие сияния. Красный шар багровеет…
- Понятно! – сосредоточено произнесла Марта. – Мераб прочувствовал Лику, что и не удивительно, теперь он ее будет преследовать до тех пор, пока не сгорит сам от ярости, а Лику не сожжет страх.
Я вызвался остановить Мераба.
- Будь осторожен, – попросила Марта, – хотя, о чем это я – я с тобой. Он ведь тоже волк, только земной.
… Мераб оскалился, увидев нас:
- Я вас не звал!
Он сидел на камне, в тлеющей вечерней дымкой предгорной долине. Одетый в черные одежды, с кинжалом на поясе и ружьем на коленях, напомнил мне традиционный вид грузина лет за сто, а то и больше, до рождения Станислафа – подобного вида фото горцев он видел в школьном учебнике. Голову Мераба покрывал платок – и это мне было знакомо, как и повязка на лице Мераба, до глаз: воин! Одной рукой Мераб удерживал рядом гнедого коня под седлом за узду. Два голубя, головами вниз – подвязаны к седлу, и кровь капала с клювов на землю. В лучах заходящего солнца Мераб и конь смотрелись и романтично, и угрожающе.
- Оставь Лику, Мераб… – скорее, потребовала, чем предложила Марта.
Рука воина взметнулась от ружья к злым, но раздумывающим над чем-то глазам…
…Она нужна нам, тебе – нет.
Мераб перевел взгляд на Марту – он готов ее выслушать.
- Лика уравняет в нас то, что твое: слепую ярость, гордыню и твой немощный ум. …И не маши руками! – прикрикнула она на Мераба. – Хочешь сгореть – сгорай! …Без нас! Только знай: ненависть трухлява, – Марта растерла в пальцах то, что имела в виду – если боится за себя. А ты, как я понимаю, себя боишься в ненависти, и это твоя сила – она-то тебя и поджарит…
- Вы мешаете охотиться!.. – рыкнул воин и цокнул прикладом ружья о землю.
- Мы пришли спасти тебя, Мераб – вмешался я. – Зря ты полагаешь, что забытье Вселенной – одни лишь бесчувственные виды и формы…
Не преследуй свою жену. Ты нашел ее, а мы ее откроем… И ты сможешь ее видеть…