Марта все еще держала меня за руку, ее взгляд умолял – не отпускай! Мне, конечно, хотелось ее успокоить, только я и сам нуждался в этом. Нордин шарил глазами по периметру – искал Агне, но ее нигде не было видно. Эгле и Йонас стояли к нам спинами. Мераб с неподвижным лицом стоял напротив Лики, держа ее за руки, а она едва держалась на ногах от тяжести и напряжения новых ощущений.
Нечто внутри нас лишило всех подвижности и голоса, будто желало, чтобы мы только наблюдали за чем-то, что должно быть очень важным, или сокровенным для каждой души. Но что? Я лишь успел об этом подумать, как тут же оказался с внешней стороны сияния. И сразу же узнал место, куда меня только что отправила Вечность… Я оглянулся на сияние – оно играло четырьмя цветами, оставаясь при этом прозрачным, но ни одной души в сфере уже не было.
…Здесь, на цветочном подворье дома Костика, с которым Станислаф подружился в аквапарке, где оба работали инструкторами, они с компанией отмечали свой первый трудовой и честный заработок. Тогда был полдень, родители Кости – на работе, и молоденьким парням никто не мог помешать, в затененной диким виноградом беседке, преспокойно пить пиво. С азовскими вялеными бычками! Пили много – заработали ведь, и шумели тоже много. На шум и пришли гости – трое, с растопыренными веерами пальцами. Блатные или крутые, или что-то в этом роде. Дать им пива было не жалко, но повели себя, все трое, нагло, что и возмутило Станислафа. По-хорошему они уйти не захотели, тогда он вышел к ним из беседки, чтоб проводить незваных гостей до калитки. Он был настроен решительно, и не потому даже, что его пацанов было больше – с раннего детства не любил царапающихся, кусающихся и верещащих. Эти трое были именно такими – хищниками, и где-то такого же возраста.
Из беседки он вышел с пивом и этой же рукой, в которой держал бутылку, указывал на выход, говоря, что так угощение не просят. Еще что-то сказал – не помню уже, что именно – и в этот момент прилетел кулак от среднего из троих. И прямо ему в челюсть. Удар был настолько резкий, что он не сразу и сообразил, кто его ударил. И лишь по глазам, непроницаемым, но жутко холодным, ему стало понятно, кто. Он понимал, что нужно тут же ответить ударом на удар и не стоять перед изготовившейся к драке троицей и притихшими в беседки пацанами в роли напросившегося на неприятности, однако Станислаф стоял и ничего не делал. Глаза, лишь одни глаза, что напротив, подчинили его, сломали внутри что-то и вогнали в ступор. В этот момент он не чувствовал боли от удара кулака, но ему было очень больно от собственного бессилия. Хотя сила-то в нем была – он сшиб с ног любого из троих одним ударом, но в нем не было чего-то еще для такого удара. И вон как вышло: сам вызвался проучить наглецов, а в очередной раз наказали его. И этот – с ледяным взглядом и не крепкий с виду, и те пятеро, что у него за спиной напряженно сопели, потели на жаре и от выпитого пива, да помалкивали в ту самую тряпочку.
А я знал-знал, что так все и случится. И пытался даже докричаться до памяти – скажи, напомни Станислафу слова отца: «У человека нет врагов и нет друзей. Он сам себе враг и друг. Поэтому, не ищи и не придумывай себе ни одних, ни других. Самая крепкая и надежная дружба – это дружба с самим собой, а допустимая война – это война с собой, опять же, за себя». Станислаф же нашел себе и друзей, и врагов – губа разбита, обездвижен и даже его, не умолкающий ни днем, ни ночью голос, и тот – сбежал в молчание! Тем не менее, его рука по-прежнему указывала на выход со двора Костика, а его взгляд оставался непреклонным – непрошеные гости опустили кулаки и удалились.
Вспомнив об этом, о неподвижности и утрате голоса, я не мог не вспомнить и о том, что минуту-другую земного времени назад все души в лабиринте испытали то же самое в сфере сияния: нечто в нас лишило всех способности двигаться и говорить. И мне стало понятно, зачем Вечность переместила меня из сферы сияния в Город тонкой воды. Чтобы я признал, наконец, что Станислаф прятал во мне из своего сокровенного? Да, он прятал это, но и боролся со своей беспомощностью, особенно, перед теми, кто был не таким, как он сам. И об этом же мне говорила Марта в электричке. Но для чего эта демонстрация его слабости? Как тут и – ответ…
…Я шел по проспекту Мира, центральной улице Геническа, разделенный полосой аллеи с мини-кафе и мини-барами под старину, из декоративных бревен, с современными столиками и стульями на свежем воздухе, резными фигурами зверей и сказочных персонажей. Повсюду – газонная трава и цветы. Людей – не протолкнуться. И что-то во мне говорит – осмотрись. Всматриваюсь во все стороны. Ах, как же Станислаф любил бывать здесь, и восседать за каким-либо столиком. Подолгу решая, самую трудную в его жизни арифметическую задачку: сколько нужно потратить на вкусности из карманных денег, ежемесячно выдаваемых ему отцом в день получения им пенсии? Чтобы осталось еще и на школьные принадлежности!
…Смотрю – припоминаю лица, какие уже вижу. Понимаю (наверное), что хочет сказать мне Вечность: наглые и бьющие без предупреждения, как видишь, живы, а ты, душа Станислаф, лишь фокус, трюк Вечности, и то правда – живая душа Вселенной. И что мне нужно сделать? – как бы сам у себя спрашиваю. Подумай, зачем ты снова хочешь стать чем-то земным живым, – отвечает во мне что-то. …Подхожу ближе – трое парней, тех самых, что приходили к Костику, сидят за столиком и пьют, неторопливо и маленькими глотками, пиво из высоких прозрачных бокалов. Все трое одеты по сезону – может, сейчас июль, может, и тот же август, когда на них нарвался Станислаф, – как и отдыхающие вокруг: шорты да что-то на ногах. Они меня еще не видят, а я еще не решил: что делать дальше?!
А что же дальше, действительно? Неужели, чтобы выжить в земной реальности, достаточно, родившись человеком, утверждать собой звериную сущность? Не хватает мозгов, чтобы такое понять! Ну, вот они, три зверька, неподалеку от меня. Еще с детскими лицами, но с повадками животных: пьют, отрыгивая пиво на показ, жуют сушеную рыбу, чавкая и обезьянничая, то и дело плюют по сторонам и сморкаются прохожим под ноги. Их предусмотрительно обходят, и взрослые тоже – принимают в расчет их возраст, или умные все же? Не понятно!
Я не знал, что мне делать дальше и чего именно от меня хочет Вечность или сама Вселенная? Станислафу ведь тоже нравилось выставлять себя напоказ, да позволить себе такое – именно такое его откровенно бесило. И я присел на ближайшей лавочке, благо место было единственным свободным. Отец ведь как Станислафу говорил: «В человеке плохое что-то охотиться на самое себя, поэтому, никогда не торопись!.. Сядь и посмотри – охота ведь началась!»
Вряд ли, я буду здесь когда-нибудь еще. Даже поздней осенью и зимой аллея по проспекту Мира манит к себе горожан. Забавы для всех – от мала до велика. …От мороженого до гамбургера, от пахучего кофе до баварского пива, от обычной детской горки до компьютерных игр, от песен Кузьмы Скрябина до музыкальной композиции британской рок-группы Deep Purple. Даже бродячие собаки собираются здесь же, чтобы по-своему потусить тоже. Детям – радость, молодежи – восторг от самого только возраста, взрослым – побег от домашней суеты, пожилым – свежий воздух и удобные лавочки, если на них с ногами не влезли такие, как те трое, за белым пластиковым столиком, выхаркивающие себя же на мозаику из тротуарной плитки… А уж летом, когда отдыхающих в разы больше, чем самих геничан, жизнь в этом районе и впрямь кипит – магазин АТБ, что в десяти шагах от меня, забит покупателями в течение суток, а продовольственный и промтоварный рынок, что у меня за спиной метрах в ста пятидесяти от лавочки, где я сидел, привычно работает до обеда, но самих рыночников только лето и кормит.
Есть здесь место и для любителей запечатлеть себя на фото, как память о пребывании в Геническе. У памятника «Дружбы народов» – на высоком постаменте стоят двое мужчин, один из них – грузин. Мужчины стоят в полуобороте один к другому, обнимают друг друга за плечи, а их свободные руки символизируют крепкое рукопожатие. Современность дала повод острословам не зло, но поглумиться над изваянием советской эпохи: «Первые советские гомосексуалисты в бронзе» … Зато желающих сотворить в этом месте селфи стало, куда больше прежнего!