Гравюры шли длинными полосами, одна над другой. Не просто украшения. Летопись. Вот первая жила меди, найденная под Бронзовым Горном. Вот прорыв в нижние пещеры. Вот оборона старого шлюза, где трое держали ход, пока остальные закатывали дверь, отрезая их вместе с врагом. Вот зимний, если так можно выразиться о Подземье, голодный год, когда камнежоров пустили под нож раньше срока. Вот Великий совет, вот клятва, вот казнь, вот удачная свадьба между родами, изображённая с тем же суровым достоинством, что и хорошая резня.
Дварфы вообще не любят делать вид, будто быт менее важен, чем война. Если род выжил благодаря удачному браку, правильно обработанным запасам или вовремя выкопанной грибной ферме, значит, это тоже подвиг.
В глубине, отделяя пространство для повседневных пиршеств от зала с реликвиями, стояли резные колонны. Проходы между ними хранили статуи предков на высоких прямоугольных постаментах.
Каменные, тяжёлые, даже на вид прочные фигуры. Выполненные с невероятным мастерством. В четыре раза выше рослого дварфа. И это не мудрые старцы из человеческих храмов, не божественные герои с задумчивыми лицами. Нет. Эти смотрели так, будто и после смерти не утратили права судить живых. В глазницы статуй были вставлены драгоценные камни, а у самых древних в зрачках тускло поблёскивала медь. Кто с ключом от склада. Кто с копьём. Кто с отвесом или «книгой камня», дварфийским аналогом журнала проходчика. Тут не делали большой разницы между теми, кто убивал врагов, и теми, кто вовремя укрепил свод. И это мне в дварфах нравилось.
Бороды у них были выложены серебром и золотом, каждая была произведением искусства. Лишь отмеченный богом Бурдаром мог добиться чести приложить к ним свой труд. Скьель, как я лично считал, был великолепным мастером. Но он разве что помогал в отделке Великого Зала.
Столы тянулись через весь зал. Длинные, общие, тяжёлые, так плотно пригнанные к каменному полу, будто их не поставили, а вырубили из единого пласта. Стулья такие же. Без спинок, без мягкости, без человеческих глупостей. Сел, ешь, пей, слушай, спорь. В Медном Горне не было короля, и сам зал это подчёркивал. Никакого трона. Никакого возвышения. Только один стол у дальней стороны оставался полупустым. За ним обычно сидели старейшины. Остальные туда не лвались не потому, что запрещено. Просто из вежливости. А ни разу не сказанные вслух правила приличия у дварфов нередко крепче вырезанного на серебряной плите закона.
Свет в зале был хороший. Не праздничный, а надёжный. Бронзовые чаши с горящим желе, подвешенные на бронзовых цепях. Фонари с полированным обсидианом вместо зеркал для усиления света в глубоких, отделанных медными украшениями нишах. Медь, крадущаяся рублеными геометрическими узорами, складывающаяся в руны, поблёскивала на полированных углах столов, на каменных чашах с едой, на стульях, даже на бородах, уже смазанных маслом после бани. Всё тёплое, тяжёлое, густое. Никакого уюта в человеческом смысле. И всё же уютней я места не видел.
Пахло тоже правильно. Похожим на крабовое мясом камнежора. Сыром. Острыми соленьями. Кисловатым пивом. Мокрой шерстью. И немного каменной пылью. После вони наружного мира, после химического смрада прыгунков, после пота под кольчугой это било в голову не хуже самого пива. Запах дома. Тяжёлого, шумного, сытного, но дома.
Я шумно сглотнул слюну. Кстати, поесть бы уже давно не помешало.
На столы уже выставляли еду. Огромные блюда с жареными пластами мяса. Колбасы из грибной массы, жира и чего-то такого, о чём лучше не спрашивать, пока жуёшь. Плоские лепёшки из съедобного мха и грибной муки. Миски с жирненькими, хрустящими и мягкими внутри личинками, обжаренными на рунной плите, с солью и пряностями. Таким уже не страшно угощать гостей. Куски шляпогрибов, тушённых в густом тёмном соусе.
И, конечно, пиво. Бочонки. Кувшины. Кружки. Небольшие, большие и совсем уж правильные. Размером с меня.
Это не тягучая вязкая субстанция, которую мы налили себе в походные кружки перед выходом. Нет, это просто вкусный напиток, который можно пить много и от которого только сытнее и веселее. Вроде фанты. Только палитра цветов побогаче.
В Великом Зале всегда были люди. Кто-то приходил часто, кто-то реже. Иногда целыми родами, отмечать удачную работу или начало новой. Иногда сюда набивалась чуть ли не вся цитадель, например после сбора урожая. Но дварфы тут были всегда. Шум уже поднимался под своды. Не пение пока, а тот добрый предгрозовой гул, который бывает, когда сотни дварфов собираются в одном надёжном месте. Дварфы ели. Дварфы пили пиво. Дварфы хохотали громко и гулко, будто каменные ядра высыпались на огромный лист медной брони. Дварфы спорили.