Я почувствовал спокойную радость, разливающуюся в груди. И посмотрел на улыбающегося, похохатывающего от удовольствия Белозуба. И понял, что и сам веду себя так же.
— Хорошо! — сказал Белозуб.
— Хорошо! — сказал я.
Мы схватили кружки, уже полные пивом.
Грим, наконец сменивший лицо с угрюмого на спокойно-радостное, встал и озвучил древний дварфийский тост:
— И подняли они кубки! — крикнул он.
Сделал короткую паузу, чтобы мы успели вскочить. И одновременно сдвигая кружки вместе, хором продолжили:
— Сказали они! Скьель!
Да, вот такое у меня теперь имя. Что-то вроде «Будем». Только ближе к «Веселитесь». Ладно, вон Грим вообще Угрюмый, а некоторых зовут Копьё или Кирка. Разве что у дворянских родов, которые у дварфов тоже есть, хотя и своеобразные, имена чаще двухсложные и с претензией.
Я вливал в себя пенистый напиток, пахнущий землей и дорогим сыром, чувствуя, как будто внутри медленно распрямляется какой-то болезненно сжатый комок. А потом осторожно вытер губы, проверив, не намочил ли бороду, и расхохотался, вдруг утонув в искрящейся радости.
Вообще, пир у дварфов — штука душевная. Не заметишь, как уже сидишь, широко расставив ноги, локти на столе, кружка в руке, и орёшь вместе со всеми какой-нибудь старый, бессмысленный и очень важный припев. Кто-то уже бил ладонями по столу, выбивая ритм. Кто-то спорил о том, чей род первым дошёл до Медного Горна и кто, стало быть, имеет больше прав выбирать песню. Белозуб, успевший уже обсушить кружку наполовину, ржал гулко, как медный баррель, и рассказывал всем сразу, как Хедди героически сражался за свой сапог. Это было и смешно, но ничуть не умаляло чести Хедди. Хедди в ответ орал, что сапог был совсем новый и на его месте так бы сражался каждый. Дварфы хохотали и, посовещавшись, пришли к выводу, что если проявлена доблесть, то не важна её причина.
Потом Торв Белозуб запел. Он был одним из лучших запевал в цитадели, поэтому даже на соседних столах притихли. Только обычно он обожал боевые и грустные песни. Не знаю, как в других цитаделях, но в нашей боевую легко отличить по обращению к местному богу войны. Обычно его называли Кхар-Гхрим, Гнев Щита, но строгого канона тут не было. Просто так привычнее. Во время обязательных для всех, включая женщин, тренировок с оружием учили двигаться и действовать под вопли: «Кхар-Гхрим! Шире шаг! Кхар-Гхрим! Выше щит!» Постепенно само слово стало превращаться в аналог русского мата, только с оттенком божественности.
Может, поэтому Торв их и любил. Однако, против ожидания, сейчас он запел песню, которой начинают попойки. Весёлую, застольную, но по-дварфийски. Припев подхватили сразу с трёх столов. Половина слов — про новый проход, оказавшийся ловушкой Старого Врага, четверть — про пиво, остальное — про бороды, верность и то, что в тесном строю умирать, конечно, неприятно, но зато не один. На людской слух, наверное, просто ор и гул. Но мне, уже слегка поддатому и очень довольному, казалось, что это и есть музыка мира, если мир сделан из камня, бронзы и упрямства.
Я двинулся вдоль стены, мимо столов, где уже кто-то спорил о старых проходчиках, мимо огромной чаши с жареными личинками, мимо двух бородачей, которые обнялись и орали друг другу в лицо от избытка братской любви. В Великом Зале стоял такой шум, что никто особенно не смотрел, куда именно я иду. Да и если бы смотрел, чего тут смотреть? Молодой дварф поднялся, пошёл. Нормально. Пока не блюёт на медные плиты, всё в пределах приличия.
У стола старейшин было чуть тише. Не потому, что там было тихо. Просто там не орали песни. И не смеялись. Мир власти во всех мирах любит тишину.
Я не подошёл сразу. Остановился сперва у одной из колонн, будто пытаясь сообразить, куда дальше. Потом сделал ещё пару шагов, как будто и правда искал ход в нужник. И очень скоро шум пира перестал быть сплошным гулом, а начал распадаться на отдельные голоса.
— ...Ты лагвёрд, Уль из Фейтхол-хейма, потому ты можешь говорить нам. М мы услышали твои слова, — почти рычал один из старейшин. Впрочем, они почти всегда так разговаривали.
— Нет, если вы решили снова послать волокит в ту же рощу! — нависал над ними Уль, так и не снявший доспех. И вот Уль был в ярости. Хотя говорил он хоть и громко, но спокойным тоном, я понял это по сжавшимся кулакам. Дварфы вообще не очень умеют скрывать эмоции.
Старики сидели ко мне вполоборота. Один — Хар Белобород, с длинной белой бородой, заплетённой в три толстые косы. Второй — почти точная его копия, только с заметными залысинами, Кельд Печать. Возможно, я их перепутал. Третий, совсем древний, сидел молча, опершись пальцами о стол, и, кажется, дремал. Его я точно не с кем не перепутаю, Рун Хранящий Память. Местный летописец, но у дварфов эта должность очень важна. Одно его присутствие делало разговор не просто перебранкой за столом, а эпическим моментом который может быть однажды нанесен на каменные стены Галереи Памяти и даже иллюстрирован барельефами.