— Потрясите сундуки в родовой галерее, заплатите охотникам золотом, и они пригонят вам из Фейтхолла столько камнежоров, сколько вы успеете приготовить гродсаллов! — прорычал Уль.
Потом сделал пару шагов назад и только после этого развернулся и пошёл прочь.
Ага, а вот и обратная сторона очень табуированного общества. Для дварфа и в самом деле любой скандал — мучительная пытка стыдом. Поэтому часто бывает так, что легче убить, чем ругаться.
— Зачем, если мы можем заплатить тебе? — крикнул вдогонку Улю один из седобородых.
Тот остановился. Обернулся. Долго и пристально смотрел на старейшин, заставив меня не просто замереть в углу, а даже дышать перестать. Я был метрах в десяти, не больше. Хорошо, что дварфы не видят в темноте. Скьель, правда, всегда думал наоборот.
Уль вдруг улыбнулся. Обычной, дварфийской улыбкой, обнажающей почти все зубы. Кстати, похоже, у дварфов они заметно крупнее человеческих. Без гротеска, но всё же. Уль раскрыл объятия старейшинам, подошёл к ним, приобнял их за плечи и повёл в темноту, громко спрашивая и посмеиваясь:
— А не подняться ли нам в Великий Зал, чтобы насладиться его великолепием? А не пополнить ли нам наши кубки и не спеть ли пару песен?! Мне нравится та, где рассказывается о мече Кхар-Гхрима. Кстати, мой сын уже совсем взрослый. Я думаю, пора ему завести личный щит, шлем и всё остальное...
Я долго и терпеливо стоял в нише. А мысли в моей голове метались, как стая напуганных летучих мышей. Впрочем, моими эти мысли были лишь отчасти. Скьель во мне переживал смятение, сродни тому, что, наверное, испытал бы стахановец, попав на дачу грузинского секретаря обкома. Как же так? А я всю жизнь жил по негласным законам: работай не хуже других, ешь не больше остальных, пиво первым не проси. Хочешь кольчугу? Покрой искусными узорами двести здоровенных медных сосудов, работай каждый день так, чтобы аж падал и старейшины выдадут её тебе как награду. Думай, как себя ведёшь, что дварфы скажут...
И тем не менее бардак в голове так и остался заперт в голове,. Я не выдал себя ни шорохом, ни движением, когда один из старейшин вернулся, торопливо перебирая ножками и ругаясь в бороду, взял забытый ими фонарь и отправился догонять Уля и второго. И только после этого я осторожно, не торопясь, пошёл следом.
Глава 6
В Подземье нет времени суток. Но есть время для работы и отдыха. Как ни крути, а если уж ты занимаешься земледелием, тебе придётся отслеживать время. Не важно, чтобы знать, когда засеивать пшеницу, чтобы её снегом не замело, или когда толстошлемникам минеральную подкормку подливать. Да и работу как-то надо было планировать. Клепсидры, больше похожие на замысловатые механические часы, в Великом Зале отбили «утренние» гонги. Большинство дварфов в это время только просыпались.
А мы уже были полностью готовы и стояли у «выходного шлюза», расположенного не так далеко от Великого Зала и оттого особенно укреплённого. Тут даже была малая столовая зала. В ней пахло мокрым камнем, старым ламповым желе и горячей грибной кашей, которую спешно запихивали в себя многоопытные охотники. Чтобы сэкономить еду, что взяли с собой. Грим, впрочем, не ел. Молча стоял в полном доспехе, неподвижный, как подпорка в штольне. Не знаю, что ему пообещал Уль, но теперь охотники шли с ним. Сам Уль ходил между охотниками и волокитами, проверяя укладку бороды, укладку в заплечных мешках, обувь и оружие. Именно в таком порядке.
При этом он тихонько напевал соответствующий стих. Дварфы всё делали не торопясь и основательно. В этой культуре не прощали ошибок, потому что их не прощала природа. Потому многое в них виделось мне похожим на военные уставы, превращённые в традиции и обычаи. Вот сейчас, по сути, этакий аналог проверки перед вылетом. Только вылетаем в подземные джунгли мы, а не вертолёты.
Мы с Торвом пока были и не с охотниками, и не с теми, кого послали с Улем старейшины. Поскольку мы уходили из цитадели в этот раз навсегда, было бы правильно, чтобы родичи простились с нами ещё раз. Поэтому к нам, прямо сюда, пришли семьи.
Торв прощался долго. Не потому, что любил покрасоваться на публику, что для дварфа, вообще странно. Он любил. Но сейчас просто у него было с кем. Сначала подошла одна женщина, потом вторая, потом трое детей, потом ещё двое, потом взрослая дочь с зарёванным лицом. Она держалась, поскольку показывать эмоции на людях нельзя, но женщинам были послабления. Поэтому она всё-таки разревелась, едва успев обнять Торва, после чего убежала. Белозуб принимал это всё с достоинством. Одного мальчишку поднял, как мешок, и встряхнул в воздухе, сказав, чтобы тот учился держать щит недвижно, как скала. Вернётся, проверит. Женщине, поправлявшей ему бороду, он сказал, чтобы та хотя бы не отдавала себя совсем уж всей цитадели. Та засмеялась, но глаза у неё стали совсем нехорошие.