Я смотрел на это и завидовал. Не семье. Простоте.
У меня всё вышло короче. Пришёл отец. Протянул руку, и вблизи стало видно, что она дрожит. Видимо, он хотел меня обнять, но в последний момент сдержался и лишь коснулся шлема.
— Он принадлежал моему отцу. А до него его отцу. Береги его.
И, быстро развернувшись, зашагал прочь.
У меня остро заныло в груди, как будто кто-то внутри схватил и выкручивал. Скьель учился мастерству у своего отца. Собственно, Скьель проводил с отцом и его братом столько же времени, сколько я в интернете и школе. Даже больше. Мне же было как-то тоскливо и очень стыдно, будто я подглядываю за чужим.
Я бы догнал и обнял отца, но я был уже достаточно дварфом, чтобы знать: он убегает, чтобы спрятать слёзы.
Жена ко мне не вышла. Ждала в боковой галерее, где из узкого вентиляционного штрека шёл тёплый воздух от глубинных печей. Не плакала. Не причитала. Просто посмотрела сперва на меня, потом на щит, потом на пояс с кружкой и сказала:
— Зачем лучшую взял?
— Это ж моя любимая, — растерялся я. И тупо уточнил: — Кружка.
— Мог бы и похуже выбрать.
Она раздражённо пробежалась глазами по украшенному драгоценными камнями шлему и дорогущей кольчуге. Остановила взгляд на щите. Тоже немало стоившем.
У дварфов пары на всю жизнь не были редкостью. Но чаще женщины после пяти лет уходили от одного мужа к другому. Считалось, что при этом она могла взять из дома лучшее из личных вещей, столько, сколько унесёт. Внезапная досада на Скьеля за то, что он унёс дорогое оружие, осталась бы для самого Скьеля, бывшего дварфом добродушным и оттого не ждущим от других подлости, незамеченной. Но не для меня.
— Узнаю, что сына против меня настраиваешь, — я очень человеческим жестом поскрёб бороду. Для дварфийки это, должно быть, выглядело, как если бы человек руки облизал. — Вернусь и зарублю.
Тут до неё дошло, что она стоит в стороне от всех, в полутьме, с человеком, которого выгнали из крепости в основном из-за странного поведения. Тьфу ты. Дварфом.
К счастью, мы не задержались надолго. Из-за близости к сердцу цитадели местный «выходной шлюз» был укреплён как средненький вход в средневековый замок. Несколько резких поворотов, простреливаемых со стрелковых галерей, и ловушки, которые заставили бы удивиться даже Индиану Джонса: падающие потолки и готовые обрушиться вниз громадные каменные катки в узких наклонных тоннелях. И всё это ещё и разделено дверями-пробками.
Тяжёлая наружная круглая плита медленно ушла в сторону, влекомая намотанной на специальные выступы цепью, конец которой скрывался в узком отверстии стены. Причём вторую дверь за нами уже закрыли. Прямо как в космос выходишь, честное слово. Из щели пахнуло речной сыростью и старым холодом. Мы привычно сбились в строй с волокитами, но Грим цыкнул, и, вспомнив, что теперь мы теперь охотники, я и Торв тихонько вытекли наружу, на считавшийся безопасным ход вдоль подземной реки.
Река шла слева. Не широкая, но быстрая. Чёрная, с тёмно-зелёным отсветом там, где в воде жили светящиеся маты. Правый берег был местами обтёсан и укреплён, местами так и оставался природной стеной, с наростами известняка, потёками и узкими трещинами, за которые неприятно цеплялся взгляд. Где-то дорога шла по живому камню, где-то по высеченным в скале узким уступам, ещё при дедах. Над водой кое-где висел белёсый туман. Уль ещё перед выходом велел к воде не лезть. В реке может быть крупная рыбка.
— Отсюда, вниз по течению, до Фейтхола два дня, — показал жестами мне Торв, легко шагая впереди. Хвастался знанием географии, не иначе. — Если не торопиться и не дать Хедди упасть в воду.
Хедди, шедший с остальными волокитами, громко и возмущённо фыркнул, заслужив полный бешенства взгляд от Уля. Хоть ход и считался относительно безопасным, полностью герметичным, как цитадель, он не был, поэтому расслабляться было нельзя. Вообще расслабляться нельзя, это быстро входит в привычку.