Но вот более тонкие детали, вроде устройства самой крепости, того, какими делами занимаются старейшины, и прочего, что буквально не дёргало Скьеля за бороду, он и не знал.
Ах да. Конечно. Намёки. Мы отлично понимали, со всей глубиной и эмоциональностью, то, что было написано. Поэтому даже статуи обычно подписывали. Записывали истории и вообще всё, что можно было записать. Не понимали намёков. С трудом понимали сарказм. Поэтому у нас был широкий спектр жестов, аналогичных человеческим "кавыкам", потому как выражение лица мы, похоже, толком не считываем. Может борода мешает. Зато легко мы легко обижаемся. И очень упрямы, до глупости. Да, надо признать, мы были чем-то вроде Шелдона из сериала «Большой взрыв». Только если Шелдон был смешным ботаником с фокусом на физике, мы были вспыльчивыми, обидчивыми, не всегда эмоционально уравновешенными, не понимающими социальный контекст работягами, запертыми под землёй в ограниченном пространстве.
К счастью, за века у нас выработалась система, чтобы мы не поубивали друг друга совсем уж. Стыд, либо привитый, либо врождённый на базовом уровне, заставлял всегда молчать, раскрываясь только в абсолютно безопасной обстановке. Долго краснеть, бледнеть и отвечать односложно и осторожно на любой вопрос от малознакомого дварфа. С другой стороны, проявлять эмоции следовало ярко и однозначно. И мы карикатурно сдвигали брови не то что к переносице, к самому носу, желая показать, что слушаем внимательно и серьёзно, запрокидывали голову и хохотали так, что можно было пересчитать зубы, в ситуациях когда людям хватило бы улыбки.
В принципе, похоже на многих человеческих детей. Да и на многих взрослых, разве что у людей борода ни о чем просто.
Пожалуй, я мог бы подметить что-то ещё, но слишком мало побыл внутри нормального дварфийского общества, чтобы заметить различия. А изнутри воспоминаний Скьеля всё было... ну, нормально.
Одно я могу сказать точно: сейчас я, именно как Скьель, был счастлив. Счастлив как никогда. Побаливали натруженные после подъёма по лестнице ноги, жглась лечебной мазью натёртая кольчугой ключица, а самое главное, остро хотелось как следует поработать. Взять какой-нибудь красивый кусок лазурита или жадеита и накидать хотя бы контур того, как мы с бородачами идём вверх по тайной спиральной лестнице, ведущей в Эйдскель. Ладно, не остро. Такое тянущее чувство, какое бывает, когда иногда хочется сладкого. Только сильнее и твёрже, осознаннее. Если сравнить, первое как будто рыболовная леска, второе как будто стальной трос.
Впрочем, это было легко перетерпеть. Мы, дварфы, умеем ценить красоту. И легко на неё отвлекаемся, как курильщик забывает курить, когда занят чем-то весёлым.
Как только нас выпустили из Эйдскеля, мы увидели Кхар-Дун. И это заставило нас всех отвлечься и застыть.
Когда-то здесь проходила внутренняя гранитная перемычка, одна из тех естественных «стен», что разделяли Подземье на области, будто каменные перегородки в теле мира. Дварфы называли их «костями мира».
В этом месте кость у мира сломалась.
Из стены вывалился чудовищный пласт гранита, не рухнув целиком, а оторвавшись и застыв наискось. Один его край остался намертво вросшим в перемычку, другой лёг на противоположный выступ из звёзднопрахового камня. Так и получился Кхар-Дун: длинный, в несколько сотен шагов шириной каменный клин, перекинутый через чёрный провал между двумя массивами.
Снизу его подпирали обломки, застывшие в хаотической груде. Сверху он казался почти ровным, но только издали. Вблизи это был опасный горный склон: трещины шириной в ладонь, острые гранитные гребни, пятна какой-то стекловидной пыли, где нога уходила по щиколотку. Камень под подошвами был не привычно приятно коричнево-серым, а светло-синим, с белыми прожилками минералов, в которых тусклыми искрами отражались нашлемные фонари. Будто вечернее небо.
Кхар-Дун — очень дварфийское словечко. В первом приближении у дварфов почти нет суффиксов. Как говорят сами дварфы, боги сначала придумали язык рун, а потом уже сами дварфы придумали к ним звуки. Но мы остроумно находим способ это обойти. Так, если бы что-то маленькое и не впечатляющее в русском назвали бы «жёрдочка», в дварфийском обозвали бы чем-то вроде «Смешной крепью» или «Детским копьём». Образность.