Подземье не любит простора. Простор внизу — это всегда риск. В просторных кавернах есть где кормиться всякой крупной дряни. Есть где прятаться мелкой. Опасность может исходить из воды, с воздуха, из тьмы, но чаще всего она появляется из оазисов жизни. И самые большие такие оазисы — в больших кавернах. Поэтому нормальный, порядочный дварф, если ему дать волю, постарается жить в хорошей, крепкой скале, с толстыми дверями, с перегородками, с поворотами, с ловушками, с уютом, наконец.
А тут…
Тут была целая страна.
Каверна Фейтхолла раскинулась перед нами так широко, что я не сразу нашёл взглядом противоположную стену. И даже когда нашёл — не поверил, что это она. Слишком далеко. Слишком размыто в голубоватом сиянии мхов, светящихся рощ, зелёных и фиолетовых естественных огней и жёлтом свете жар-желе. Должно быть, в плане она была похожа на кляксу. Неровная, с отнорками, боковыми карманами, природными гигантскими залами и выступами. В самом длинном месте... Мой дварфийский глазомер, столь легко считывающий десятые доли миллиметра гравировки и замечающий даже сантиметр уклона на сто шагов в тоннеле, сейчас просто сдался. Громадная. Не пещера даже. Мир.
И этот мир был обжит.
Посреди каверны, вбирая в себя ручьи, каналы и речки из боковых ходов, бежала полноводная река. Не тот наш скромный, деловитый ручей, вдоль которого мы шли, ругаясь на сырость, а настоящая река. Широкая, тяжёлая, уверенная в себе. Она пересекала весь Фейтхолл, поблёскивая в свете фонарей и грибных рощ, и вела взгляд дальше, к той части каверны, где в стене зиял колоссальный пролом.
Туда когда-то вошло море.
Даже отсюда было видно, как в той стороне лежит огромная чёрная вода, запертая толстыми стенами и длинными причалами. Порт. Самый настоящий, дварфийский порт. От воды Фейтхолл отделяли такие массивные укрепления, что их не постыдился бы и хороший наземный город-крепость. Прямые линии, башни, боевые галереи, зубчатые стены. Только всё без крыш, разумеется. Зачем крыши там, где дождь бывает только если у тебя треснул водовод над головой.
Но сильнее всего меня поразили не порт и не вода.
А стены.
В отнорках и боковых ответвлениях каверны поднимались цитадели. Не спрятанные, не замаскированные, не утопленные в камень так, чтобы враг и понять не смог, где вход. Нет. Эти стояли открыто. Высокие, прямые, с тяжёлыми башнями, с выступающими стрелковыми укреплениями, с воротами, которые видны издалека. Они не прятались. Им не нужно было прятаться.
Вся каверна Фейтхолла была безопасна.
Я не сразу это осознал, но, осознав, чуть не остановился прямо на месте.
Безопасна.
Настолько, что дварфы позволили себе роскошь строить не только внутри камня, но и поверх него. Настолько, что между крепостями тянулись мосты. Настолько, что вдоль стен шли канатные дороги — тонкие, как нити, сновали в вышине от башни к башне, от уступа к уступу, от рощ к складам, от мастерских к полям. На них висели грузовые люльки, клети, связки тюков, корзины, а где-то и сами дварфы ехали, болтая ногами над пустотой с таким спокойствием, будто сидели у себя дома на лавке.
Я бы, наверное, предпочёл умереть.
Нет, правда. Я бы лучше ещё раз поплыл в круглой лодке. Хотя нет, это я, пожалуй, уже хватил лишнего. Но канатные дороги мне всё равно не понравились. Они были слишком высоко, слишком открыто и слишком далеко от камня под ногами.
А вот смотреть на них было красиво.
Вообще, Фейтхолл весь был красив той особенной красотой, которую дварфы любят больше прочих. Не кривой и живой, как любят люди. Не «естественной». Никакой жалкой, ленивой естественности. Нет. Здесь всюду чувствовалась воля, направленная против природы. Мягкий камень стен был выправлен, срезан, приведён к порядку. Повсюду шли прямые уступы, террасы, лестницы, арки, ровные стены, прямоугольные проёмы. Даже там, где скала оставалась природной, дварфы, казалось, оскорблённо старались поскорее исправить её неправильность.
И почти вся эта великая пещера была занята работой.
Нижние ровные пространства и выровненные площадки тонули в полях толстошлемников. Издали они казались мягкими серо-зелёными матами, но присмотревшись, можно было различить аккуратные ряды, оросительные канавы, ограждения, мостки и людей между ними. Дальше поднимались рощи грибнины — целые заросли тяжёлых мясистых стволов и пластов, местами похожие на лес, если бы лес придумал тот же тип, который придумал Чужого. В стенах были вырублены террасы, и на этих уступах, как овцы у людей, паслись камнежоры. Сотни. Может, тысячи. Я сперва не поверил, что их может быть так много в одном месте. Одни копошились у кормовых лотков, другие грызли камень, третьих перегоняли с одного уступа на другой пастухи и собаки.