Рагн вскочил, лязгнув бронзовой кирасой о каменный стол. Он опустил тяжёлую руку на свой шлем, и тот ответил не хуже гонга. Я ожидал, что Рагн сейчас закричит. Но его голос прозвучал в тишине зала совета совсем не громко.
— Посмотрите на него, — сказал он.
И в голосе его не было ни сочувствия, ни мягкости.
— Посмотрите хорошо. Этот дварф пришёл к нам не за войной. Он пришёл за долгом. Его обманули. Его сына убили. Его самого хотят выдать тем, кто укрывает убийцу. Мы можем много говорить о путях, складах, бронзе, олове, гродсалах, торговле и будущем. Я сам скажу больше всех, если надо. Но если ради мира мы сейчас предадим его, то что именно мы сохраним?
В зале стало совсем тихо. Рагн наконец повысил голос:
— Камень? Бронзу? Камнежоров? Канаты? Это вы боитесь потерять, потеряв торговлю со Свартскардом? Всё это есть и у нас, и у других, стоит лишь приложить усилия! Или вы просто боитесь войны? Мир, купленный чужим сыном, не станет миром. Он станет ценой, которую завтра потребуют снова.
Аургрим тихо сказал:
— Элгурд учит, что хейм держится не жалостью.
— Хейм держится тем, что своих не отдают тьме из-за стены, — ответил Рагн.
— Рано судить, — сказал Дорн. — Мы ещё не выслушали всех.
Он сел обратно и указал на нас. Проиграл битву и отступил. И теперь готовился к новому сражению.
Один из старейшин повернулся к Гриму.
— Хирд Грима Охотника.
Грим вышел на шаг. Мы шагнули за ним. Вообще, было трудно. Дварфы привыкли скорее врастать в камень при опасности. Я оценил, как же Гриму бывает трудно сделать шаг вперёд.
— Вы были у ворот Свартскарда, — сказал старейшина. — Вы видели смерть Хедди.
— Это так, — сказал Грим.
— Чья рука погасила его свет?
Я почувствовал, как у меня внутри всё стянулось в узел. Фраза была правильная. Обычная. Но перед глазами сразу вспыхнул шлем Хедди, полоснувший светом по мокрому полу. И этот свет, захлебнувшийся в жиже фонаря.
Грим ответил:
— Хрейда.
— Вы бежали.
— Да.
— Вы не вернулись к Улю.
— Нет.
— Почему?
Грим молчал. Не потому что не знал. Потому что ответ был некрасивый.
Я вдруг понял, что сейчас он скажет что-нибудь слишком прямое. Или не скажет ничего. А молчание в таком зале быстро становится чужим инструментом.
Тогда я шагнул вперёд из строя.
Грим чуть повернул голову. Не остановил.
— Потому что Хрейд уже кричал, что мы убийцы, — сказал я. — Стража Свартскарда уже подняла щиты и натягивала арбалеты. Если бы мы остались, нас бы убили. Если бы вернулись позже, нас бы схватили. Если бы пошли к Улю первыми, он мог решить, что мы бросили его сына. Или убили. Или бежали с виной. Мы пошли туда, где наш рассказ могли услышать раньше, чем рассказ Хрейда.
— Это разумно, — сказал кто-то из старейшин.
— Нет, — ответил я. — Единственно правильно.
Меня самого удивило, как резко это вышло на дварфийском.
Уль поднял на меня глаза.
Лучше бы не поднимал.
В них не было благодарности. Не было злости. Там вообще почти ничего не было.
Рагн Стожар ударил кулаком по столу.
— Свидетели сказали. Хрейд убил. Свартскард укрыл. Требование выдать Уля — это оскорбление.
— Свидетели признали, что бежали, — устало сказал Меднорук. — Признали, что не вернулись. Признали, что оставили лагвёрда одного. Свартскард скажет, что они были в сговоре с Улем. Или что они убили Хедди сами, а теперь прикрываются именем Хрейда.
— Свартскард может сказать, что у скалы выросли ноги и она переплыла озеро, — прорычал Рагн. — Нам теперь всякую ложь на весах мерить?
— Мы обязаны мерить всё, если мы хотим добра своему хейму, — сказал Дорн. — Даже ложь. Особенно ложь.
— Элгурд видит сердце лжеца, — тихо вставил Аургрим.
Я почти услышал, как Браск рядом со мной беззвучно скрипнул зубами. Потому что фраза была красивой и бесполезной. Если Элгурд видит сердце лжеца, пусть даст нам знак.
Вообще, дварфы считали, что боги могут дать знаки через сны или даже явить чудо на яву. А ещё, что боги ушли в лучший мир, где ждут всех дварфов. Которые туда попадают после смерти. Но я не заметил, чтобы кто-то особенно туда торопился.
Спор начал распадаться на несколько голосов.
Одни говорили, что Уля нельзя выдавать, пока Хрейд не предстанет перед общим судом. Другие говорили, что нельзя из-за одного убийцы закрывать путь между хеймами. Третьи предлагали послать в Свартскард требование о выдаче Хрейда. Четвёртые уже спорили кого поставить в проходах. Пятые напоминали о больных камнежорах. Шестые — о старой резне в Эйдскеле. Седьмые — о том, что старые раны не лечат новыми.