Плачущая дварфийка — одно из редких явлений, которые могут заставить дварфа ускорить шаг. Вот и мы с Торвом машинально заторопились подальше.
Сигрун, несмотря на рыдания, успевала выдавать внятные реплики:
— Как вы, мужчины, можете быть такими упрямыми? — всхлипнула Сигрун. — Из-за вашей правды матери будут рыдать над телами сыновей, жёны — расплетать бороды мёртвых, а дети — никогда не дождутся, когда отцы вернутся.
Она всхлипнула, но тут же продолжила:
— И это только начало. Не будет караванов — не будет чем красить ткань на платья. Не будет золота на украшения. Придётся самим прясть грубую ткань, перешивать старое...
Она всхлипнула ещё раз, но уже почти сердито:
— Вы задираете бороды друг перед другом, а страдают из-за этого другие!
— Ей следовало остановиться на детях, матерях и жёнах, — сказал Торв. — Дальше уже было лишнее, а так я бы пустил трещину. Почему мы здесь?!
И в самом деле, мы дошли почти до самого угла Великого Чертога. Он был не слишком широк. Всё же потолки не железные, свод нельзя было делать слишком уж большим. Только если это уже естественный свод.
В углу, по левую руку от всех остальных, стоял восьмой. Лицом в угол, показывая не по-дварфийски грубо высеченную каменную спину. Треножника перед ним, разумеется, не было.
Я оглянулся. Остальные тем временем по очереди снимали шлемы, резким движением переворачивали их, гася пламя. Браск, правда, сделал это просто дунув в открытые створки. Потом осторожно поджигали фитили от светильников. Фонари редко гасли, и знать, что ты зажёг огонь в нём от треножника перед статуей любимого бога, было чем-то средним вроде монетки, кинутой в фонтан на удачу, и автографа от любимого учёного. Который ещё и путь освещает.
Для восьмого бога всё было иначе.
И тем не менее я снял шлем.
В ответ на недоумевающий взгляд Торва объяснил:
— Чешется!
Чесался мой здоровенный рубец на башке. Тот самый, от травмы, после которой у Скьеля всё кончилось. А у меня началось.
И тут я вспомнил свои первые часы. Мне было не очень хорошо, и я приходил в себя время от времени. Меня поили особым пивом, помогающим восстановлению и успокаивающим, а потом я вырубался снова. Я плохо понимал, что происходит и что говорит отец Скьеля. Он тогда был рядом.
Только сейчас я понял, сколько сил и средств он потратил, чтобы доставить своего сына сначала сюда, в Фейтхолл, потом сквозь Черную Скалу до священной для дварфов Семидесятидвухвратной цитадели, к оракулу богов, а потом обратно домой.
А я с ним даже не попрощался толком.
Стало очень стыдно. Невыносимо.
Ещё Сигрун на заднем фоне рыдания давила.
— Знаешь, когда мне раскроило череп, и я лежал без движения, отец отвёз меня в Семидесятидвухвратную цитадель...
— То есть ты тут уже бывал, — перебил Торв.
Видать, ему тоже было неловко, и он тут же подхватил разговор.
— Я мало что помню. Но отец говорил, что оракул велел положить меня в храм Труса на одну ночь...
Только сказав это вслух, я понял, что этого делать не стоило.
Да, в Семидесятидвухвратной были отдельные храмы для всех богов. Даже для восьмого. Хоть и стоял он отдельно.
— И... — Торв повернулся ко мне.
— И на следующий день я пришёл в себя, — тихо закончил я.
— Уж не думаешь ли ты, что он помог тебе?! — Торв мгновенно взъярился.
Ну, в общем, я его вполне понимал. Неприятная какая подробность про близкого товарища.
— Нет, — я на секунду растерялся, но быстро нашёлся с ответом. Ещё и шрам на голове зудел, отвлекал. — Мне помог оракул.
— Ужасный период, — Торв покачал головой. — Сначала красивая дварфийка приходит и просит не о встрече, а о подлости, потом ты...
Он не подобрал слов. Просто зло развернулся и пошёл к остальным. Но через пару шагов остановился, обернулся и сказал:
— Не говори больше никому. Я умею смотреть шире. Но остальные не поймут. Пойдём.
Я заторопился за ним, ещё раз почесав шрам на голове, который до этого меня никогда не беспокоил, и надел шлем.
— Что за период. Надеюсь, он уже кончится, и я дождусь последнего гонга без новых странных новостей, — бурчал Торв.
Его желанию не суждено было сбыться.
По залам Фейтхолла раскатился глубокий, гулкий звук колокола.
Звук гонга резко отличается от того, что больше всего напоминает наш человеческий колокол. Гонг глуше и как-то спокойнее, зато не даёт вибрацию, которую слышно костями. Короче, гонг с тревожным колоколом не перепутать.