Не дотянулся.
Я вдруг очень хорошо понял, почему крепость забросили.
Не потому, что её нельзя было удержать. Удержать можно почти всё, если положить достаточно дварфов и камня. А потому что однажды выяснилось: жить там значит каждую ночь слушать, как что-то скребётся в бойницах. Каждое дежурство боятся подойти щели. Каждый ремонт понимать, что ты не развиваешь свой дом, а заделываешь в нем дыры.
Проглот опустил щупальце.
Потом медленно развернул голову к полуразрушенной башне и снова запустил жгуты внутрь.
Будто проверял, не осталось ли там чего-нибудь вкусного.
Грим поднял руку, приказывая идти дальше.
И мы пошли. Бьерн, Грим и остальные сотники стояли посередине моста, внимательно наблюдая за Проглотом. А мы жались к противоположной стороне вырубленного в скале прохода. Все многие сотни. Вся огромная, невиданная мной прежде, армия.
Тихо. Быстро. Очень аккуратно. Без лишнего шума. И без попыток воспользоваться тем, что Проглот далеко, и показать свою дерзость и силу. Без вызовов и оскорблений. Это тоже было традицией.
Ведь победа над большим, почти всегда состоит в том, что оно тебя не заметило.
Или сделало вид, что не заметило.
До Эйдскеля мы добрались быстро.
И, к нашему удивлению, застали там полно свартскардцев. К счастью, это были просто торговцы. Они, конечно, были вооружены, но их и близко не было столько, сколько нас. И вооружены они были далеко не так хорошо.
Бьёрн долго не думал. Он отправил их всех домой.
Ну, то есть развернул и отправил обратно. У тех, у кого были товары, он даже оставил товары. Странное, в общем, решение, если ты идёшь на войну. Очень дварфийское.
Я вдруг понял, что даже не знаю, когда тут в последний раз была большая война.
Нет, на самом деле между цитаделями случались довольно серьёзные зарубы. За что-то действительно ценное. За что-то действительно важное. За проход, за жилу, за воду, за старую обиду, которую кто-то слишком хорошо записал и слишком долго помнил.
Но всё же грызть друг друга просто так или богатеть за счёт друг друга, похоже, для дварфов было в новинку.
Они всё ещё пытались вести себя прилично.
И дальше потянулось то, что обычно и бывает, когда начинается война: скука, плохая жратва и тупые командиры.
Длинные периоды ожидания скрашивались и перемежались только работой в шахтах Эйдскеля. Мы пробивали новые галереи и всё пытались пройти тяжёлую породу. В какой-то момент это уже начало восприниматься как развлечение, потому что хеймаров в Эйдскеле было настолько много, что даже работы на всех не хватало.
Подумать только. Я и не думал, что такое бывает.
Удивительно, но Стур выбивал в граните сантиметров пять прохода в день, что примерно в два раза больше, чем лучшие проходчики Эйдскеля. И это сделало его по-настоящему знаменитым.
Мы, дварфы, умеем ценить хорошую работу.
В какой-то момент начали прибывать подкрепления из ближайших цитаделей. Жалкие двадцать-тридцать человек.
Мда.
Ещё недавно, совсем немного времени назад, отряд из двадцати человек казался мне огромным войском. А сейчас я воспринимал их как жалкие группки. Немножко забавно. Но только немножко.
Потом пошли дальние. Некоторые объединялись по дороге и приходили уже более крупными группами. Вперемешку с ними тянулись целые караваны с едой и пивом.
Вооружены все были очень по-разному. У одних хорошие щиты, бронзовые шлемы, крепкие копья и настоящие боевые кирки. У других — панцири старых камнежоров лишь немного переделанных под тело, плохо выделанные ремни, обычные кирки или инструменты для работы по грибнине и такое выражение лица, будто им забыли объяснить, что происходит.
В общем, Фейтхолл собирал армию.
Потом к нам подошло основное ополчение Фейтхолла. Видимо, их собирали со всей каверны.
Их было много. Очень много.
Я понятия не имею сколько. Просто какая-то река из дварфов.
Эйдскель не был приспособлен для такого количества людей. Тьфу ты, дварфов. Не хватало бань, не хватало гостевых палат, не хватало даже Великого Чертога.
Дварфы спали где придётся: в боковых галереях, в пустых складах, у стен, в любых свободных нишах, прямо рядом с инструментами. Кто-то устраивался на своих скатках, кто-то спал на щитах, кто-то просто садился спиной к камню и отключался, как погашенный фонарь.
Пиво начали выдавать по мере. Еду тоже. Причем теперь это был только каменный хлеб. Без исключений. И вот это, пожалуй, напугало всех сильнее, чем будущая битва.