Мы много говорили в тот вечер, даже по пути обратно в имение. В тот вечер я открыл в своем деде новую черту, которую не замечал ранее. Естественно, мои отношения с ним строились по принципу ребенок-взрослый, что подразумевало некоторую модель поведения. Когда настала пора моего отрочества, я поступил на службу в КорБез, и наши отношения ограничивались в основном профессиональной сферой. Это было не преднамеренное, а естественное изменение, поскольку для нас работа была превыше всего. И если я и рассказывал ему о своих романтических похождениях, все равно это был разговор юнца со взрослым человеком. Затем, после смерти моего отца, боль заставила нас разговаривать только на профессиональные темы, так как любое проявление эмоций и обмен воспоминаниями причиняло сильные страдания, и мы соблюдали этот негласный запрет — не ворошили старые раны.
Этим же вечером, впервые за всю свою жизнь, я смог пообщаться с ним на равных, как взрослый со взрослым. Это было странное чувство, которое, однако, я воспринял с гордостью. Передо мной был человек, который знал моего отца и Нейаа лучше, чем кто бы то ни было. Если я смог понравиться ему, если он уважал меня, то я мог предполагать, что и они так же отнеслись бы ко мне. Мысль об этом успокоила то тревожное чувство, которое вытащил на свет Экзар Кун, и в тот вечер я отправился спать в прекрасном настроении, чего уже давно со мной не было.
Мастер Скайуокер однажды сказал, что джедаям не снятся сны, поэтому, когда я обнаружил, что нахожусь на залитой ярким солнцем засушливой планете, с еще не активированным, но уже поднятым в правой руке лазерным мечом, я удивился, как я смог попасть сюда. Я увидел ярко-зеленые рукава своей туники кореллианского джедая, но и это не показалось мне странным, хотя материал был намного лучше чем тот, из которого была сшита наша одежда на Йавине IV. И только когда я огляделся по сторонам и увидел справа от себя Йиеника Ит'Клиа в ослепительно-пурпурном плаще и стоящего позади него джедая — генерала в бурой пустынной форме, я понял, что я не был собой.
Итак, мы стояли втроем на некотором расстоянии друг от друга — это был боевой порядок, чтобы у нас было пространство для схватки. Мы находились в обширной впадине с покатыми краями, под куполом из дюракрита. Дюжина трехметровых колонн поддерживала купол по окружности, отчего арена была залита светом, проникавшим снаружи. Походные палатки и складские ангары занимали примерно четверть арены в той стороне, куда были обращены наши лица. Из центрального павильона появились три фигуры и остановились напротив нас. Их предводитель — высокий блондин, стоявший напротив генерала, стоял на один шаг ближе к нам, чем его товарищи. Рыжеволосая женщина поравнялась с Йиеником, а анцати, чьи хоботки еще только начали проклевываться из-под скрывавших их щечных мешков, встал напротив меня.
Генерал — его имя выскочило у меня из головы, хотя я сразу же узнал его — заговорил очень отчетливо:
— Вы имеете дело с вещами, которые вы не можете контролировать. Вещами, которые едва не погубили Орден тысячи лет назад. Мы пришли к вам, чтобы просить отказаться от зла и вернуться к свету.
Предводитель наших противников расхохотался. У него был низкий голос, в котором слышалось самодовольство.
— Слабые всегда боятся сильных, которые достаточно окрепли, чтобы занять их место.
— А глупые всегда мнят, что они сильные, — эти слова исходили из моих уст. Эта фраза была сказана тоном, похожим на мои интонации, но более формальным — архаичным и точным, — чем мне хотелось бы.
Голос Йиеника оказался мягким, но сильным:
— Страх метит неверный путь. Мы предлагаем вам свободу от вашего страха.
Предводитель активировал свой лазерный меч:
— И мы тоже предлагаем вам свободу.
Анцати, который был выше меня и выглядел совсем, как человек, если бы не хоботки, которые извивались от волнения, активировал голубой клинок и стал сближаться со мной. Никкос Тайрис — его имя вдруг всплыло в моей памяти — странно держал свой меч, я еще ни разу не видел такой стойки. Его левая рука лежала на рукояти довольно близко к сияющему лучу, но сам клинок шел вниз, к земле. Правую руку он положил на эфес сверху. Держа клинок от себя, с правой рукой на уровне подбородка, он мог легко размахивать клинком вперед-назад, словно окружая себя защитным треугольником. Этот треугольный стиль обороны — эта мысль неожиданно возникла у меня в мозгу, словно я давным-давно знал это и только что вспомнил — лучше всего подходила для бойца быстрого, который собирается наносить стремительные удары по моим ногам, и одного резкого движения его запястья будет достаточно, чтобы распороть меня от паха до подбородка.
Я знал страх, но тот, кем я был во сне, прогнал его прочь. Я поднял свой серебристый меч и встал в обычную стойку, хотя клинок я наклонил вперед, нацеливаясь на горло противника. Мы начали кружить, словно в танце, затем он нанес удар. Его меч вырвался вперед, стремясь поразить мою правую ногу. Я опустил свой клинок, парируя удар, и во все стороны брызнули искры, когда наши мечи налетели друг на друга. Он поднял меч, пронеся его над моим, и рубанул сплеча. Этот удар должен был лишить меня головы.
Я сморщился от запаха паленых волос, сожженных смертельным касанием лазерного меча, но я пригнулся достаточно, чтобы клинок Тайриса пролетел выше моей головы и не задел ее. Крутанув запястьем, я со свистом резанул мечом над землей, там, где только что были ноги противника. Но он уже подпрыгнул вверх и, проделав обратное сальто (проявив тем самым недюжинные способности к левитации), приземлился в четырех метрах от меня.
Его темные глаза сверкнули, но тут же погасли, а мне в грудь обрушился невидимый кулак, опрокидывая меня на спину. Он освободил правую руку от лазерного меча. Затем сделал самый обычный жест — щелкнул пальцами. С земли взлетел камень размером с кулак и врезался мне в плечо. Боль пронзила руку, лишив ее способности двигаться. Никкос расхохотался и выстрелил в меня еще одним камнем. Я отразил его мечом и усмехнулся, но в следующую секунду другой камень ударил меня в левый висок.
Я мешком грохнулся на землю, подняв облако пыли. Мой лазерный меч вылетел у меня из рук, и я не видел, куда он упал. Я помотал головой, чтобы прийти в чувство, но боль и головокружение были настолько сильными, что это было непросто.
Всю левую щеку залила кровь, и я утер ее рукавом туники. Послышался хруст гравия под сапогами — приближался Тайрис. Заставив себя приподняться на локтях, я посмотрел направо и наконец увидел мой меч. Он лежал в двух метрах от меня. Я хотел призвать его, чтобы он снова лег ко мне в руку, но я знал, что уже слишком поздно. Я мог ринуться за своим оружием, но клинок Никкоса пригвоздил бы меня к земле раньше, чем я поднял бы свой меч.
— Значит, это правда, что все говорят о линии Халкионов. Вы все — минокки с подрезанными крыльями, — его лицо искривилось в злобной усмешке, и он взмахнул своим мечом, демонстрируя мне орудие моего уничтожения. — Слабость — отличительная черта вашего рода.
Я улыбнулся, зная, что делать:
— У нас есть свои сильные стороны.
— Разве? — он замахнулся мечом, собираясь пронзить меня. — Тогда быстро вспоминай хоть одну.
В ту секунду, что мне осталось жить, я увидел перед глазами следующий образ: Никкос стоит надо мной и моими погибшими товарищами. Наши мертвые тела таяли в воздухе, но не растаял зловещий смех Тайриса. Я знал наверняка, и эта уверенность была твердой и ясной, как транспаристил, что если я ничего не сделаю с Тайрисом, зря погибнут мои товарищи и наша миссия будет провалена. Я не мог этого допустить, поэтому я стал действовать.
Я прыгнул к своему мечу, протягивая к нему правую руку. Когда я летел, мое тело изогнулось в воздухе. Я приземлился на спину и, проехав по земле последние сантиметры, дотянулся до рукояти меча. Но еще сжимая руку на эфесе и поднимая меч, чтобы парировать удар, я понял, что уже поздно.
И Тайрис тоже понял это.
Он вонзил свой меч мне в грудь. Лазерный клинок прожег мою плоть и под ним вскипела кровь, превращая мое сердце в сладковатый дым и клубы пара. Лезвие вонзалось все глубже, разрывая артерии и разрезая позвоночник. Нижняя часть моего тела онемела, хотя я почти не заметил этого — ведь на мой мозг, пронзив грудь, обрушилась волна боли. Агония чуть не захлестнула меня полностью, но я кое-что еще видел сквозь застлавший глаза мрак. Я умирал и знал это, отчего к острой боли примешивалось чувство грусти.