– И?..
– Он отказался. Последние его слова были о ее невиновности.
– Но если они были невиновны… как же их осудили на казнь?
Сесил развел руками.
– По слухам, по наговору, по злобе. – Он кашлянул. – По большинству обвинений в прелюбодеянии, поименованных в обвинительном заключении, создается впечатление, что ни королевы Анны, ни предполагаемых сообщников не было в указанное время и в указанном месте.
– И значит…
– Не были представлены свидетели. Не были предъявлены улики. Обвинения… необоснованы.
– Обвинения – подложны! – Кровь бросилась мне в лицо. – Но зачем?.. И кто?.. Сесил смотрел мне прямо в лицо.
– Миледи, мы, англичане, заботимся о королевском покое и служим королевскому правосудию. Все его слуги поступают соответственно его воле и желанию.
Значит, король соизволил пожелать, чтобы она умерла?..
Мой голос прозвучал как бы со стороны:
– Раз она умерла, сударь, зачем королю было еще и разводиться с ней?
– Король присмотрел себе новую жену – мадам Джейн Сеймур. Он хотел устранить все препятствия – для нее и для ее будущего сына. Этой цели он достиг, объявив вас незаконной и лишив права на престол. Тогда же по воле короля вашу сестру Марию лишили права наследовать трон…
По воле короля.
Значит, мы с Марией пострадали заодно – хотя наши матери по гроб жизни оставались соперницами.
Значит, моя мать умерла из-за невзрачной Джейн Сеймур – чтобы расчистить ей путь. Из-за лорда Гертфорда и его брата, гордого Тома… Но прежде всего – из-за Эдуарда… из-за мальчика, которого я так люблю…
Я подняла глаза. С начала нашей беседы солнечный луч далеко продвинулся по стене.
– Еще одно, мадам. – Сесил потянулся к своей сумке с книгами. – Роясь в бумагах капитула, я наткнулся на это…
Он вложил мне в руки ветхий пакет из промасленной материи, перевязанный побуревшей засаленной лентой. Его спокойные пальцы уже прежде развязали узлы, и от моего прикосновения пакет раскрылся. Из него выпал блестящий, несмотря на долгие годы, пергамент, на котором было ровным почерком выведено:
«Моей дочери, принцессе Елизавете, принцессе Уэльсской».
Я не шелохнулась.
– Это духовная вашей матушки, мадам, – мягко сказал Сесил. – Она завещала вам свое имущество. И титулы: в девичестве она была пожалована маркизой Пембрук.
Я взглянула на пергамент.
«Сия последняя воля и духовное завещание составлены мною, Анной Болейн…» Распоряжения были ясны, документ краток, внизу красовался витиеватый росчерк , »Anna Regina» – королева Анна, «Semper Eadem».
В горле у меня стоял ком.
– Semper Eadem, сударь?
– Девиз вашей матушки, мадам. «Всегда та же».
Постоянна во всем.
Да.
Мне следует быть такой же.
– А ее имущество? Мои титулы? Мое наследство? Что сталось с ними?
Сесил передернул плечами.
– Все имущество, титулы и привилегии осужденного изменника отходят короне. Таков закон.
– Закон? – Я начинала понимать правила игры. – Тогда еще немного поговорим о законе, сударь. Вы сказали, брак короля с моей матерью был признан недействительным. На каком основании?
Сесил снова осторожно вздохнул и поглядел в сторону.
– На основании кровного родства, миледи. Прежнего союза… ваш отец состоял в телесной близости с родственницей королевы.
– Кровного родства? Союза с кем? С кем еще путался мой отец? Кто та ближайшая родственница, из-за которой рухнул брак королевы?
Теперь он смотрел мне прямо в глаза.
– Ее сестра, мадам… ее сестра Мария Болейн.
Ее сестра, Мария.
У меня тоже есть сестра Мария.
И у короля Генриха была сестра Мария, она умерла молодой в год моего рождения.
А вам известно, что, сохрани он верность первому выбору, я бы тоже стала Марией? В самую последнюю минуту, когда будущие восприемники уже несли меня в церковь, отец распорядился наречь меня не в честь своей сестры, не в пику старшей дочери, но в честь своей матери, Елизаветы, принцессы Йоркской.
«Мария» означает «горечь» – для нее и для ее близких. Однако Господь не прочь подшутить.
И при всем своем всемогуществе, Он, подобно ярмарочному шуту, не считает зазорным повторить добрую шутку и дважды, и трижды. И вот, три Марии в жизни Генриха, как у подножия Креста. И каждой – своя доля горечи.
Сесил ушел, отказавшись от ужина, Парри, начавшая было квохтать о нарядах, получила нагоняй и приказ укладывать вещи, а я вышла из королевиных покоев только в сопровождении Эшли и двух пажей. Сказать по правде, я не знала, куда идти, но направила стопы на закат, словно застигнутая тьмою паломница, чтобы идти, пока не подогнутся колени.
Мой отец и Мария Болейн.
Она была красавица, сестра моей матери, – об этом как-то говорила Кэт, – пышная и белокурая. Они с темноволосой Анной составляли пикантный контраст – одна дебелая, словно молочный сыр, другая – огонь и воздух. Мария вышла за сельского помещика, доверенного слугу короля, Вильяма Кэри, он потом умер от чумы, а она, как все, замаранные родством с Анной, никогда не показывалась при дворе. От мужа у нее было двое детей. Генри и Кэт. Потом она умерла, Генри женился, Кэт вышла замуж, и пути наши никогда больше не пересекались.
А что я на самом деле знаю об этой далекой, давно умершей тетке? О тех чарах, которыми она когда-то приворожила моего отца?
Разумеется, для меня не было секретом, что он заводил шашни. Задолго до моего рождения – например, с Бесси Блант, дочерью Шропширского помещика, спелой, как первая земляника; король заприметил ее, когда Екатерина Арагонская очередной раз была на сносях. В довершение королевиных мук ровно через девять месяцев Бесси Блант разрешилась крепким мальчишкой, Генри Фитцроем. Вот уж кто был в полном смысле этого слова незаконнорожденный! Однако, хотя отец и сделал его герцогом Ричмондом, юный Генри не успел насладиться своим титулом, поскольку умер на восемнадцатом году жизни.
Но сестра моей матери! Сесил не оговорился: мистрис Мария обучалась постельному ремеслу при французском дворе, где Его Галльское Величество знавал ее как «английскую кобылку». И хотя Мария ублажала на своем ложе двух королей да еще и тешилась со множеством особ более низкого звания, никто, как заверил меня Сесил, не называл ее потаскухой. Ведь она была хорошего рода, благородного происхождения и еще более благородных устремлений. Ее мать – фрейлина Екатерины Арагонской, отец – один из первых лордов на крестинах принцессы Марии.
И пусть его прадед был всего лишь богатым лондонским купцом и торговал шелком. Что с того? «Золотые перья украсят любого ухажера, – говорил он сыновьям. – Летите повыше!»
Окрыленный этим напутствием, его внук посватался к старшей Говард, дочери герцога Норфолка, и не встретил отказа. В соответствии со своим знатным происхождением Мария была принята при французском дворе и стала фрейлиной французской королевы.
А с ней и младшая сестра, Анна.
Анна Болейн.
Моя мать. Как странно было слышать эти слова после стольких лет молчания. У меня не было матери. Я повторяла эти слова, пробуя их на язык. И чувствовала один привкус – привкус смерти.
Медвяная вечерняя теплота растаяла в воздухе, от реки тянуло промозглым туманом. Но у меня не хватало сил повернуть к дому, и я прибавила шагу.
О, Господи – впервые в жизни во мне родились нечистые мысли. Король, мой отец, взял мою тетку Марию из постели своего брата-короля, а потом переспал с ее младшей сестрой. Я читала о подобных вещах – у римского историка Светония, например когда он описывает разнузданные нравы цезарей. Неужто отцу нравилось делить женщину, словно коня или плащ? Говорят, это нравится мужчинам. Или это такое удовольствие – спать с двумя сестрами, сперва со старшей (Марией, белокурой, пышной, податливой), потом с младшей (яростной, темноволосой, страстной)?
И я считала эти мысли грязными.