Я немного повысила голос:
– Есть тут кто-нибудь?
Когда на твой зов никто не откликается, чувствуешь себя дурой, если не хуже. В сердце мне закрался страх:
– Эй, кто-нибудь, сюда! Я приказываю! По-прежнему тихо. Теперь я по-настоящему испугалась и, встав на ноги, обнаружила, что они дрожат. Никогда, с самого моего рождения ко мне не проявляли такого небрежения. Где мои дамы, где горничные, где охрана, где Кэт? Неожиданно в дверях появилась горничная. Я с трудом разбирала ее путаную, прерывистую речь.
– Мадам, мистрис Кэт исчезла! Ее нигде не могут найти.
Я схватилась за стул.
– Что ты говоришь? Как она могла потеряться?
– Она не потерялась, мэм, ее забрали. Забрали сегодня.
– Идиотка! Кто мог ее забрать? Страх мутил ей мысли. Она с трудом могла говорить.
– Они, мадам… Там внизу… они все… когда они пришли., сюда… сегодня…
– Говори по-человечески, дура! Кто пришел? Зачем? Почему они забрали мою наставницу? Говори же, а не то тебя выпорют.
Я думала привести ее в чувство, но она повалилась на пол в истерике, хватаясь за мою юбку, как слабоумная. Я была вне себя от ярости. Пинком отшвырнув ее, я направилась к двери. На пороге меня остановил топот бегущих ног.
Во дворце никто никогда не бегает. Это означает беспорядок, сумятицу, хаос. Нервы мои были напряжены до предела.
Спустя пару секунд я увидела громоздкую фигуру. Парри? Это была Парри, но никогда раньше я не видела ее такой: лицо ее было восковым, на нем застыло выражение дикого страха, волосы растрепаны, одной рукой она придерживала юбку, чтобы удобнее было бежать, в другой сжимала… Что это? Болтающаяся золотая цепь?
Она тяжело дышала и всхлипывала, как загнанная лошадь под ножом мясника. Но за ее спиной раздался иной звук, глуше, громче и страшнее, звук шагов вооруженных людей…
– Мадам… миледи… О Господи, спаси нас! Она почти швырнула мне в руки золотой предмет. Мои пальцы узнали его быстрее, чем глаза; это была казначейская цепь – цепь, принадлежавшая мастеру Парри…
– Мадам, они забрали его и мистрис Кэт, и теперь они пришли за… За мной.
– За вами, миледи.
Это сказал мужчина. Я видела, как он вошел в дверь, но узнала его с трудом. В сопровождении дюжины вооруженных людей он вошел в мою комнату, как черный ангел, призванный карать. Его лицо было угрюмо, как дальние подступы ледяного ада. Он нагнал на меня такого страху, что я едва держалась на ногах и не могла унять дрожь в коленях.
Я попыталась заговорить:
– В чем дело, сэр? Что…
– Не спрашивайте меня, мадам, ибо я могу не услышать.
Он протянул мне свиток.
– Леди Елизавета, властью, возложенной на меня советом и нашим государем, королем Эдуардом Шестым, я арестую вас по обвинению в государственной измене.
Глава 8
Жалобный вопль затрепетал у меня в горле и замер. Я заглянула в лицо смерти – Кэт, мистера Парри и моей. Что я сделала? Я не знала. И все же чувствовала себя виновной во всех возможных грехах.
В моей груди родился еще один придушенный вопль, но на этот раз он вырвался наружу:
– Нет, я ни в чем не виновата! Разве можно обвинять человека в том, чего он не совершал?
Он улыбнулся. Никогда раньше мне не приходилось видеть на лице человека столь неприкрытое презрение.
– Так говорят все изменники, леди. Но вы можете говорить. Вам предъявлено обвинение, и вы можете выступить в свою защиту. Более того, вы просто обязаны сказать все, что знаете, ибо я здесь для того, чтобы выяснить правду, чего бы мне – или вам – это ни стоило.
Сильнее, чем угроза, меня ужалил его пренебрежительный тон. Почему я утратила его уважение? Когда мы в последний раз виделись, он опускался передо мной на колени и целовал мою руку. Теперь его взгляд был холоден, как у судьи, выносящего смертный приговор. Я видела лица людей, стоящих позади: на некоторых мелькала жалость или любопытство, но большинство не выражало ничего, кроме скуки и злобы, как у животных на скотном дворе. Я смотрела на их шпаги и пики, и мне казалось, что все они направлены на меня. Я увидела себя со стороны, услышала свой жалкий писк, почувствовала, что все мои внутренности обмякли, ощутила во рту привкус желчи. У меня подкашивались колени. Бледный солнечный свет, угасавший на стене, расплывался, как в тумане, перед мутящимся взором.
Но падать в обморок было нельзя ни в коем случае: это сочтут доказательством моей вины. Я доковыляла до ближайшего стула.
– Сэр Энтони…
Он негромко отдал команду. Вооруженные люди отступили, и послышался шаркающий звук шагов, и всей толпой они вышли из комнаты. Парри, а затем и горничную уволокли прочь; обе жалостно всхлипывали, но сэр Энтони даже не взглянул в их сторону.
Он поклонился:
– Прошу вас садиться, мадам.
Я плюхнулась на стул.
Он сразу же ринулся в атаку:
– Из всех, леди, вас я меньше всего ожидал застать в таком бедственном положении.
– В каком положении? Чем я провинилась?
– Вы обманули меня, леди.
– Я? Никогда!
– В Чешанте вы уверяли меня, что знаете о завещании покойного короля, согласно которому вы не можете выйти замуж без разрешения короля и совета…
– Так оно и есть. И я не…
– Нет? – Он невесело усмехнулся. – Итак, вы это отрицаете?
От безысходности я разрыдалась.
– Что это? Как я могу отрицать обвинения, с которыми меня даже не ознакомили?
Он играл со мной, мучил, надеясь сломить мой дух, и я это понимала. Но я не знала, как ему противостоять.
Я выдавила из себя:
– Я не сделала ничего дурного.
– Это вы так говорите, но, к несчастью для вас, ваш любовник – или лучше сказать «будущий муж» – лорд Садли утверждает обратное.
О мое вещее сердце! Мой злой гений, мой темный властелин, демон, завладевший моей любовью, тащит меня вниз! На что уповать? На что надеяться?
Сквозь слезы я с трудом выговорила:
– Он? Нет! Не может быть! Если он это говорит, он лжет! О, Господи, не оставь меня!
Господь услышал меня? Ибо вдруг мне послышался голос: «Не говори ничего, плачь, пока не соберешься с мыслями, иначе ты своими же устами произнесешь свой смертный приговор. Молчание золото, плати ему той же монетой».
И я рыдала и не поддавалась ни на какие утешения, ни запугивания, ни уговоры, хоть он и испробовал все средства по очереди. Он ходил вокруг да около, засыпал меня вопросами, мучая, но ничего не открывая, пытаясь поймать меня на крючок, но я в ответ только заливалась слезами. Если мне ничего не осталось, кроме этого женского средства, то лучше я до вечера или до самой ночи буду прятаться за водопадом слез, чем выдам себя. Или его, лорда Тома, несмотря на его злобу и глупость, или Кэт, или Парри, или кого-нибудь еще.
Этот кошмар длился весь день – день слез и поста, ибо мой тюремщик не позволил мне поднести к губам и стакана воды, – но в конце концов сэр Энтони в холодной ярости признал свое поражение и прекратил допрос.
Вернувшись в свои покои, где мне теперь прислуживала только одна горничная, косноязычная деревенская дурочка, которую я никогда прежде не видала, при свете одной жалкой свечки я раздумывала над тем, что мне было известно.
Одно, по крайней мере, было понятно: все вертится вокруг моего лорда. Он, должно быть, совершил какое-то преступление – его арестовали и допрашивали, и он сказал власть предержащим, что он и я собирались пожениться или, того хуже, что мы уже муж и жена.
Лежа в постели, я обливалась холодным потом. Если он так сказал и если они ему поверили, то мы оба, считай, мертвецы. И даже если они решат, что я всего лишь дала согласие на брак без их разрешения, то мой приговор подписан. Этот человек сеет вокруг себя смерть, и имя ему смерть, теперь мне это было ясно. Я, как его жена Екатерина, как все глупые бабы, легла с тем, чье имя – смерть, и теперь он пришел за девушкой.
И я отдам свою девственность не любовнику, не избранному мной супругу, а человеку, чьего лица, спрятанного под черным капюшоном, я никогда не увижу, который завяжет мне глаза, вывернет руки за спину и швырнет меня на плаху, где мою обнаженную шею поцелует его топор.