– Что это значит?
– Герцог Сомерсет позволил вам жить в Хэтфилде, и вы решили, что усадьба принадлежит вам. Но это не так: он владел документами и мог выгнать вас в любую минуту. Теперь мой отец дарит ее вам – в полную собственность, навечно. А с дозволения короля он передает вам и городской дом покойного герцога на Набережной.
– Ас какой стати?
– Вы – любимейшая сестра короля, и его милость желает…
Я понимала: он, как актер, повторяет, что ему велели.
– О, Робин, умоляю вас, скажите, что это значит?!
Он замялся.
– Намечаются… перемены, – с каменным лицом произнес он. – Если бы вы согласились поспособствовать… поддержать… или хотя бы тихо оставаться в Хэтфилде…
– Какие перемены? И зачем мне уезжать в Хэтфилд? Почему мне нельзя остаться при дворе?
– Вы узнаете в свое время. Я взглянула на документы, потом на этого холодного незнакомца.
– А если я откажусь… способствовать?
– Носилки готовы – они ждут у дверей. По приказу короля вы немедленно покидаете двор.
Глава 13
По приказу короля?
– Позвольте мне поговорить с Его Величеством!
– Мадам, это невозможно…
– Я поговорю с королем!
Лицо его сильно исхудало, он был очень бледен. Я-то думала, у него просто недомогание. Теперь я видела болезнь в его глазах, в тонких посиневших губах, недуг чувствовался даже в атмосфере комнаты. И что еще хуже: я вновь видела Эдуарда, внушавшего мне страх, холодного фанатика моих первых дней при дворе.
Однако начал он приветливо, хотя его словам и недоставало теплоты:
– Итак, сестрица, ваших владений прибыло! Хэтфилд, и Сомерсет-хауз, и, как я полагаю, еще усадьба или две – разве не так, милорд?
Он слегка обернулся к Нортемберленду, который предупредительно склонился над постелью. Тот ответил без промедления:
– Да, сир.
Я собрала все свои силы.
– Сэр, я хотела бы знать, чем заслужила столь щедрый дар из рук Вашего Величества. Он взглянул мрачно.
– Король, наш отец, завещал вам Хэтфилд. Вы его не получили. Я считаю, лучше устроить все, пока мы можем… пока мы еще живы… чтобы после нашей смерти дьявол не воспользовался нашими грехами недеяния, поскольку и так придется расплачиваться за содеянные.
Что за всем этим скрывается? Я попыталась ободрить его, а заодно и себя:
– Я надеюсь, Ваше Величество не помышляет о смерти! Мы каждый день молимся о вашем здоровье, и я с радостью вижу, что вы идете на поправку.
Он посмотрел мне прямо в лицо.
– Мы все должны умереть, когда пожелает Господь; и я в том числе.
Его глаза были пусты. В лице не было ни кровинки, он лежал в белой рубахе, безжизненно вытянув руки и ноги, словно уже и не живой человек, а мраморное изваяние.
Я почувствовала себя на краю пропасти. Если Эдуард умрет… Но и сейчас я не могла помыслить немыслимое.
Нортемберленд, хваткий, как терьер, воспользовался паузой:
– Его Величество сделали этот подарок, мадам, чтобы показать вам силу своей щедрости… И силу своей власти надо мной?
– ..награждать тех, кто чтит его богоугодную политику, кто искренно старается следовать его заповедям…
– И подчиняется моим законам!
Голос Эдуарда резанул, как скальпель хирурга, оставив в моей душе кровоточащий порез.
– Мы все повинуемся вам, сир, вы – король.
Но и король может ошибаться, как ошибался отец.
Я принудила себя продолжить:
– Господь повелел нам слушаться вас – во всем, что не противоречит закону и соответствует слову Божьему…
Нортемберленд сдержался, чтобы не вздрогнуть, и повернулся к королю. Эдуарда свела судорога, он закашлялся. Они обменялись молниеносными взглядами; грозовой диалог между ними продолжался некоторое время, но ни слова не было произнесено вслух. У меня упало сердце, но я продолжала лепетать:
– Не то чтобы Ваше Величество могли преступить закон…
Я не договорила. Наступило молчание. Вот тут-то я и поняла, что Эдуард намерен вступить на путь, который для меня заказан; что он не остановится ни перед чем в осуществлении своей воли. А Нортемберленд, надо полагать, его вожатый и лоцман; оба стремятся к одному. А без короля или без каких-то ухищрений, которые продлили бы правление Эдуарда, Нортемберленду не удержаться.
Но что Эдуард задумал? Я терялась в догадках. «Беги отсюда, – взывал страх. – Спасайся, беги!» Меня не было при дворе, когда лорд-протектор оступился в этой властной игре, пусть не будет и сейчас. Я упала на колени:
– Сир, если вы позволите мне оставить двор… позаботиться о своих поместьях, вашем щедром даре…
Я уехала в тот же день. Знала ли я, как сильно изменится мир, как сильно изменится к худшему, прежде чем я снова окажусь при дворе? И что мне больше никогда-никогда не суждено видеть Эдуарда?
Я знала так мало – да и откуда в моей сельской глуши было узнать, что происходит? Скоро, очень скоро мои страхи подтвердились самым ужасным образом. Сперва сообщили, что Эдуард оправился от оспы и снова в добром здравии. Мало того, он проехал по лондонским улицам в полном вооружении, а затем бился на ристалище, как в лучшие свои дни. Однако за новым, здоровым фасадом сохранялась его хрупкость. В ноябре у него появился спутник, теперь уже до конца жизни – сильный кашель, который тряс его днем и ночью. Семена гнили глубоко укоренились в его легких. Больно было смотреть, как содрогается его тело; теперь он постоянно держал одно плечо выше другого.
Узнав об этом, я сменила ежедневные молитвы на ежечасные. Однако самое страшное было впереди. «Сейчас мы знаем, чего хочет король, или по крайней мере опасаемся, – писал мне Сесил, теперь сэр Вильям, посвященный за заслуги в рыцари; когда я оставила двор, именно он стал моими глазами и ушами. – Его главное и единственное желание – спасти королевство от папизма и власти Рима. Посему он разбирает вопрос о престолонаследии, кто должен править после него».
О престолонаследии? Если Эдуард умрет, следующая наследница – Мария. Мария – на троне? Она – женщина, это немыслимо.
Однако если не Мария, то значит – другая женщина?
Если Эдуард умрет, значит, сам Господь помыслил немыслимое, мало того, указал нам.
Если Эдуард умрет…
Когда безболезненное знание – «мы все умрем» превратилось для Эдуарда в «я умру и умру раньше, чем сумею произвести наследника, которого ждет Англия» – столь неотвратимое, что все его поступки обрели исступленность закусившего удила жеребца, мчащегося тем быстрее, чем ближе разверзшаяся впереди тьма?
В Хэтфилдском одиночестве я постоянно размышляла над этим. Насколько болен Эдуард? Бодрые заверения двора были полны притворства и не внушали никакого доверия. Однако даже если Эдуард болен смертельно, не станет же он вопреки воле короля, нашего отца, менять установленный порядок наследования? А если станет, то как? Конечно, всякий мужчина предпочтет наследнице наследника – пусть ленивого, невежественного и порочного, лишь бы то была не Мария, не я и не кто-нибудь из нас – главное, чтоб у него было то, что делает мужчин мужчинами. Но нет таких, нет! Ведь после Марии и меня идет опять-таки женщина, дочь младшей сестры отца, мать Джейн и Екатерины. Следующая претендентка по крови – а в глазах католиков единственная законная претендентка – это малолетняя Мария, маленькая королева Шотландская, которую в настоящую минуту воспитывают во всех католических мерзостях французского двора, – она не может стать наследницей. И не станет.
Меня кидало из стороны в сторону, как перышко на бурных волнах. Как-то в ноябре, после ночи мучительных раздумий, я приняла решение. Надо увидеться с королем. Писать ему и просить дозволения вернуться я не решалась – была уверена, что Нортемберленд мне откажет. Поэтому я послала за Ричардом, вернейшим из моих джентльменов. «Завтра мы отбываем ко двору – никаких носилок, только несколько спутников из ваших людей. Я поеду верхом на чалой, она самая резвая и выносливая. Постарайтесь, чтоб об этом знало по возможности меньше людей».