– Не жалейте его, ваша милость! – вмешался прямолинейный лорд Бедфорд, сам старый вояка. – Он своими руками приготовил свою погибель – иначе она была бы вашей!
Мария кивнула и судорожно перекрестилась.
– А сыновья герцога? – Мой голос сорвался.
– Поддержали отца в его измене, – вставил лорд Пембрук, – и сейчас они вместе с ним в Тауэре.
О, мой Робин… Я заставила себя думать о другом – это звездный час Марии, ничто не должно его омрачить.
– А леди Джейн?
Мария вздохнула, поднося ко рту стиснутые руки. Пембрук хрипло хохотнул:
– Это девятидневное чудо, эта леди решила, что ее место на троне, и всего лишь пересекло Тауэрский луг, мадам, – из Белой башни в уздилише изменников. Она приехала туда для коронации – как только свершится правосудие, ей не на чем станет носить корону!
Стиснутые руки Марии напряглись, она испустила вздох. За ее спиной граф Шрусбери наградил лорда Пембрука сердитым взглядом, в котором ясно говорилось: «Полегче! Не торопи Ее Величество с решением!»
Мария подняла голову и нарушила неловкое молчание своей лучезарной улыбкой:
– С Божьей помощью и ее искренним раскаянием мы еще можем ее спасти! Когда грешник приходит к истинному покаянию, на небесах радость, и ангелы плачут!
Я огляделась, но все собравшиеся прятали от меня глаза.
На следующий день мы двинулись к Лондону, и мне было отведено почетное место сразу за королевой. К семи пополудни, тихим, прохладным августовским вечером мы въехали в Олдгейтские ворота. Никогда прежде не видела я подобного! Улицы были застланы коврами, убраны цветами, флагами и лентами, дети плясали под громкие выкрики толпы, хористы распевали гимны, колокола звонили. Мария и улыбалась и плакала. «Благодарю вас! Благодарение Богу! Благодарите Его и молитесь Ему, добрые люди!»
Однако моя сестра не зря носила фамилию Тюдор, она понимала, как важно показать, что Бог на стороне Тюдоров! Когда мы подъезжали к Тауэру, из его врат показалась процессия – даже издали по ручным кандалам, лохмотьям и голодным, затравленным глазам можно было угадать узников. Скованные вместе, они упали перед нами в грязь.
Одно лицо в заднем ряду, старое, скорбное, привлекло мое внимание – да! – это был герцог Норфолк, отец моей первой загубленной любви, моего лорда, моего Серрея, избежавший плахи, где сложил голову его сын, чтобы все царствование моего брата протомиться в Тауэре, – кто бы выпустил такого упорного паписта? Теперь, когда на престол взошла Ее Католическое Величество королева Мария, Фортуна вновь вознесла его вверх!
Перед ним стояла странная пара: старая рыдающая женщина с бледным морщинистым лицом, рядом – улыбающийся белолицый юноша, высокий, стройный и прекрасный, как ангел. Даже не будь у него ярких золотисто-рыжих кудрей и длинных ног, как у всех Плантагенетов, я бы все равно узнала его. Со смешанным чувством радости и вины я смотрела на последних отпрысков Белой Розы: это были Эдвард Кортни и его мать, которых мой отец за принадлежность к королевскому роду пятнадцать лет назад бросил в тюрьму, где они и прожили все это время, погребенные заживо и всеми забытые.
Мария звенящим голосом приказала:
– Освободите их!
Потирая запястья, узники с трудом поднялись с колен. Иные трясли головами, словно не веря в свое освобождение. Теперь я заметила еще одно лицо, забытое с детства, – злобное, как у коршуна, грубое, смуглое, с всклокоченной бородой, однако с женскими презрительными, мягкими алыми губами… враг моих детских лет, ненавистный епископ Гардинер, еще один тайный католик, смятенный яростной силой Эдуардова протестантизма.
– Ваше Преосвященство епископ Винчестерский!
Он выступил вперед, сверкая невыразительными глазками.
– Ваше Величество, вы принесли мне Божье избавленье!
Марию переполняла радость, и неудивительно, если вспомнить, как она его обожала.
– Однако не легкую жизнь, сэр! Ибо я назначаю вас своим лордом-канцлером.
Он поклонился, но без удивления, – Мария знала, что делает. Она огляделась и обвела рукою бывших узников:
– Мы приглашаем вас на сегодняшний пир – пир благодарения и радости! Следуйте за нами!
Едва мы тронулись, она придержала поводья и обратилась ко мне.
– А за ужином, сестрица, – прошептала она, – приглядитесь-ка к молодому Кортни – что вы о нем о думаете, если честно?
Что я о нем думаю? Что я могу о нем думать? Лишь один человек занимал мои мысли, покуда конские копыта стучали по брусчатке Тауэра, где нам предстояло дожидаться коронации. Считанные ярды отделяли меня от Робина, который томился в башне Бошамп вместе с четырьмя братьями, один из которых – девятидневный король Гилдфорд, муж Джейн и, подобно ей, пешка в руках своего отца – обречен на верную смерть. Но Робин? Может ли он рассчитывать на снисхождение? Я понимала, что не узнаю ответа, пока длится ликование – что может нарушить Мариино неземное счастье, ее неописуемое блаженство?