– Мадам Елизавета, поздоровайтесь с Его Превосходительством Симоном Ренаром, – резко произнесла Мария. – Его прислал ко мне Его Католическое Величество король Испанский.
Я снова сделала реверанс.
Испанский! Ну и ну, этого следовало ожидать. Все те годы, что Мария жила в немилости, единственным ее другом оставался испанский король, племянник ее матери. А теперь Испания устами королевского посланника может потребовать, да и наверняка потребует, платы за эту поддержку.
А разве у испанского короля нет сына? Господи, неужели ветер задул с этой стороны?
А Ренар – Ренар-Лис? Настоящий испанский дон с блестящей черной макушки до гнутых каблуков на тонких кожаных башмаках, в облике – ничего лисьего. Но все равно он лис, если я что-нибудь смыслю в людях. А кто я, если не беззащитная овечка? Однако я должна превзойти его в лисьей хитрости – превзойти их обоих!
– Сестра, я хотела бы, чтоб вы хорошенько обдумали свое поведение при дворе.
Мария умела нагнать страху, благо сама натерпелась его немало. Я должна вместе с ней идти к мессе и прилюдно участвовать в богослужении по римскому обряду. Я рыдала, молила, извивалась, как рыбина на крючке.
– Моя ли вина, – всхлипывала я, – что меня не учили доктринам старой религии? Как могу я пойти к мессе без веры?
Мария обожгла меня улыбкой:
– Если будете ходить к мессе, то вера придет!
Я зарыдала громче:
– Потерпите, мадам… дайте мне время. Мария заколебалась – она не любила причинять боль. Однако испанец тронул ее за рукав, что-то шепнул на ухо, и она резко выпрямилась. «Остерегайтесь, мадам, – различила я его шепот, и взгляд, брошенный в мою сторону, говорил, что это намеренно. – Помните, что она – дочь шлюхи, которая блудила со своим лютнистом! Я чувствую в ней дух очарования, направленный против вас и истинной веры».
Мария вспыхнула. Он затронул ее глубочайший страх, разбудил ее глубочайшую ненависть.
– Вылитая мать! – произнесла она со злобой, и моя судьба была решена.
– Это воскресенье – тринадцатое после Троицы, праздник Рождества Пречистой Девы Марии, священный день для нас обеих, торжество девственниц, – гневно объявила она. – Я приказываю, чтобы вы были на моей мессе, здесь, в Гринвичской церкви. Откажетесь, и вам несдобровать!
Я кивнула – а что мне было делать? Глаза Ренара сверкнули ироничным довольством.
Что мне было делать?
– О, Кэт!
Едва добравшись до своих покоев, я разразилась слезами – на этот раз вполне искренними, а не теми крокодиловыми, которыми я пыталась разжалобить Марию. Однако пришлось взять себя в руки и готовиться к неизбежному.
То воскресенье шло сразу за моим днем рождения. «Двадцать лет, мадам!» – умилялись Парри и Кэт, но мне было не до веселья. Как рассказывала Парри, король, узнав, что вместо обещанного сына родилась я, обезумел от гнева. Осыпая ругательствами лже-астрологов и болтливых повитух, он отменил все назначенные торжества и, как Ахилл, гневно удалился в шатер. Когда он все-таки пришел навестить королеву, то разогнал слуг, и что между ними прозвучало, знают лишь они сами – да еще Великий Шутник, наблюдавший за ними с небес.
Впрочем, королевской гордости я обязана пышными крестинами, которые имели место тремя днями позже, в Гринвичской церкви, где за двадцать четыре года до этого Генрих венчался с Екатериной Арагонской. Если ее рассерженный дух и витал под сводами храма, я этого не заметила. По приказу короля весь Лондон озарился праздничными кострами, вино лилось рекой, народ плясал на улицах. Колокольни звонили во все колокола, монахи в соборе святого Павла пели «Те Deum»[3]. Лондонский мэр и олдермены, в золотом и алом, прибыли в Гринвич на барках, чтобы приветствовать новорожденную принцессу.
Даже если б родился принц, церковь не могли бы убрать более пышно. Многовековые камни пола устилали тирские ковры, от горящих жаровен поднималось тепло и аромат. Потолочные балки обвивала золотая и серебряная парча, по стенам радовали глаз новые яркие шпалеры.
– И вот вдовствующая графиня Норфолк, вельможная родственница вашей матушки по линии Говардов, внесла младенца, – продолжала с увлечением Парри. – Следом шел отец Анны – он нес шлейф крестильного платья, многие ярды обшитого золотой бахромой королевского пурпура, в котором только что не тонула трехдневная малютка, покоящаяся на белой атласной подушке на руках у старой герцогини.
Возле купели ждал епископ Лондонский со святой водой и елеем. Оглушительно запели монахи, сладкий запах ладана и благовоний ласкал обоняние, сердца собравшихся затрепетали.