Ворота Изменников…
…последний взгляд на мир…
У меня вырвался стон:
– Я не изменница! Я не войду в эти ворота! Лорд Полет покачал головой.
– Леди Елизавета, это решаете не вы.
Гребцы развернули лодку боком к течению и направили ее под решетку. Запертый стенами плавучий мусор качался на волне, то всплывая, то погружаясь, и мне подумалось: вот она, моя жизнь. Дохлый пес, безглазый, безволосый, воняющий падалью ударился о нос барки. После дороги под дождем мне казалось, что я промерзла до костей. Но едва мои ноги коснулись каменных ступеней пристани, как их пронзил такой смертельный холод, что я вскрикнула.
Я двинулась вверх, нащупывая ступени ногами, потому что глаза мои ничего не видели от слез. Там, где кончалась лестница, темная арка открывалась во двор. Камни были черные и блестящие; в сумерках казалось, что на них выступает кровь всех замученных здесь за последнее тысячелетие.
У дальней стены мощеного двора стояли стражники и комендант, в сгущающейся тьме алые мундиры казались кроваво-багровыми. Как всякий зверь в воротах живодерни, я почувствовала запах смерти. Ноги у меня подломились, и я с плачем села на землю.
Позади раздался испуганный вздох.
– Мадам, что с вами? – спросил кто-то из моих джентльменов. Я не выдержала.
– Ничего, кроме того, что я невиновна! – вскричала я. – Я – самая верноподданная из всех, кто когда-либо сюда входил! Пусть Бог будет мне свидетелем, иных друзей у меня не осталось!
Комендант, человек учтивый, торопливо подошел ко мне.
– Мадам, умоляю вас, встаньте, идемте, – убеждал он. – Сидеть здесь опасно для вашего здоровья!
– Лучше я буду сидеть здесь, чем еще где-нибудь, – взорвалась я, – ибо думаю, что я скорее умру внутри Тауэра, чем снаружи. И я взвыла от горя и безнадежности. Вдруг между стражниками протиснулся мой церемониймейстер Вайн, опустился на колени на каменные плиты рядом со мной, без шляпы, в слезах. Его редкие волосы и черные шелковые чулки повисли от грязи и дождя, по старческому лицу бежали слезы.
– О, мадам, мадам, если б я мог отдать свою жизнь вместо вашей или принять на свое тело ваши мучения, – рыдал он, – с какой радостью я бы это сделал!
Бедный, бедный Вайн! Разве можно огорчать таких верных друзей? Я с усилием поднялась.
– Не плачьте, добрый сэр! – произнесла я как можно тверже. – У вас еще будет время плакать, когда вы узнаете, что я заслужила наказание – то есть никогда! Идемте за мной.
Комендант поклонился.
– Сюда, Ваше Высочество – в Колокольную башню.
Колокольная башня – Робин был (или есть?) в Бошамп, следующей башне вдоль стены… О, Робин, раз начались гонения на протестантов, долго ли сыновьям Нортемберленда оставаться в живых?
Едва мы двинулись, ряды стражников смешались, и вскоре вся стража уже стояла на коленях. «Господь да хранит принцессу Елизавету!» – послышался хриплый выкрик, остальные нестройно подхватили. На мгновение я ожила. Но тут впереди выросла Кровавая башня, за ней Тауэрский луг, а на нем… На нем… Огромный, черный в сгущающейся темноте – о. Господи, помилуй, я не хочу умирать! – высился грубый остов эшафота. Я поняла, что чудовищная машина смертей только набирает ход.
Дверь камеры захлопнулась – я стала пленницей.
Mortem ubi contemnas, писал Публий Сириец, viceris omnis metus: если ты научился презирать смерть, ты победил все страхи.
Теперь я могла в последний раз посмеяться над старым пугалом, старым костяком с косой, чьих объятий я столько раз избегала, от чьих мертвящих поцелуев до поры до времени уворачивалась… но потом… о. Господи, потом…
День за днем я ходила рядом со смертью, она стала моей близкой подругой. Она преследовала меня днем и ложилась со мною ночью, она сосала у меня под левой грудью, где сердце. А покуда смерть обхаживала меня. Мария заигрывала с жизнью. Она была готова встретиться с женихом и впервые за сорок лет ощутила исступленную, запоздалую жажду жизни и любви. Она была влюблена в любовь, и в этом таилась величайшая для меня опасность. Гардинер и Ренар каждый день убеждали ее, что, только казнив меня, она получит в свои объятия желанного мужа. Ибо, пока я жива, пока народ любит во мне дочь моего отца и единственный живой светоч его веры, королева, говорили они, не может быть уверена в завтрашнем дне.