– Миледи, об этом не может быть и речи!
– Мадам, народ вас любит и чтит!
Конечно, они наперебой бросились убеждать: мне-де ничто не грозит. Но я не верила. Я сидела па троне каких-то двенадцать месяцев и держалась только на верности народа. Если ее утратить…
То была тема ночных кошмаров, тех самых кошмаров, что отравили сестре Марии последние недели царствования – когда она напялила на себя дурацкую ржавую кирасу и держала под подушкой старый меч – и при этом все ночи не смыкала глаз! Теперь, когда поднялись шотландцы, я тоже познала страх за свой трон, даже за свою жизнь. Один взгляд на Робина – и я забуду страх, забуду все в упоении любви…
И все же я едва верила своему счастью, нашей любви, нашей радости. И я не смела говорить о них, так как все вокруг – у каждого имелась своя причина – ополчились на Робина.
Зависть лордов еще можно было стерпеть; куда хуже молчаливая обструкция верного Сесила.
Обиднее всего, что тот прежде симпатизировал Робину, в отличие от Норфолка, презиравшего в нем «выскочку» и похвалявшегося перед Робином древностью своего рода, своей голубой кровью. Однако Сесил вознамерился отдать меня за Габсбурга и таким образом упрочить европейский мир – именно Робина он считал камнем преткновения.
И у Робина были враги в числе самых близких ко мне людей. Если Парри охотно помогала его ухаживаниям: «Такой лорд, мадам, такой джентльмен!» (он покорил ее сердце тем первым сердцем из золота), то моя маленькая Кэт теперь показала коготки и редко упускала случай царапнуть.
– Леди Екатерина вчера жаловалась, – начинала она исподволь, словно это просто сплетни, – ваша милость, мол, не придает значения ее положению наследницы, не снисходит к ее желанию стать женой и матерью, согласно велениям природы.
– Ее положение, тьфу!
По мне так притязания старшей кузины и древнее, и обоснованнее – хотя из меня дикими лошадьми не вытянешь, чтоб я признала наследницей Марию Шотландскую, – но Екатерина Грей?
– Передай ей, что мне наплевать и на нее и на ее «положение»!
А ведь я знала, что у Кэт на уме! Она думала разговорами о Екатерининой свадьбе, Екатерининых детях навести меня на мысль о собственном замужестве, а на деле только настроила против этой глупой девчонки!
И за что только Кэт невзлюбила Робина, когда другие женщины боготворили землю, по которой он ступает, – Кэт, обожавшая насквозь лживого лорда Сеймура, – я так и не поняла.
Но она вновь и вновь пыталась отдалить меня от него.
– Этот северный лорд, он еще недавно прибыл ко двору, ваша милость знает, о ком я, – Споффорт или как его там…
– Да, знаю.
– Так вот! – Глаза ее горели притворным негодованием, одновременно приглядывая, как служанка ставит передо мной тарелку с рыбой и смоквами – мой постный ужин. – Говорят, он заточил свою жену в деревне и не намерен представлять ко двору, а сам заводит любовные шашни с другой – как его после этого назвать? – И наконец ее прорвало:
– О, не водите компанию с лордом Робертом, мадам! Подумайте о своей репутации!
И всегда, везде пристальные взгляды, пытающие, вопрошающие, раздевающие, норовящие проникнуть под платье, скабрезные взгляды, оценивающие каждое мое движение, порывающиеся ощупать – сберегла ли я тот треугольничек плоти, ту священную преграду, то бесценное женское сокровище, мою девственную плеву, или Робин похитил ее у меня вместе с добрым именем.
Иногда от этих взглядов удавалось ускакать на бешеном галопе, гоня коней через подлесок и мшанник, через ручей, брод и топь по ухабам, где, того и гляди, сломаешь шею себе или лошади. Иные ирландские и немецкие скакуны вполне оправдывали свое название и дарили нам часы веселого забытья. Однако на ухабах им, мощным и тяжелым, было далеко до наших низкорослых, но уверенных английских лошадок, и, скача на них, мы постоянно рисковали вылететь, из седла.
Одного немецкого жеребца, гнедого исполина цвета мятой шелковицы с иссиня-черными горестными глазами, я невзлюбила с первого взгляда.
– Берегись этого жеребца, Робин! – убеждала я, когда тот садился в седло. – Если я что-то понимаю в лошадях, у него подлый характер.
– Миледи! – вскричал Робин, притворяясь оскорбленным. – Кто из ваших слуг искуснее в обращении с опасными, породистыми, норовистыми созданиями, не желающими покоряться мужской руке?