Не успел он уехать, а меня уже затрясло.
Я послала за Сесилом и выложила ему свои сомнения:
– Леннокс ненадежен! Он одной ногой в Англии, другой – в Шотландии; Бог весть куда ему вздумается прыгнуть.
Сесилу самому тогда было тяжко: долгожданный ребенок, о котором он молился восемнадцать лет супружества, его первенец Роберт появился на свет горбуном, жалким скрюченным карликом, и вообще, похоже, был не жилец. Мой секретарь кисло улыбнулся:
– Простите, мадам, но его жена, графиня, еще ненадежнее.
Мне пришлось простить, хотя он дурно отозвался о моей кровной родственнице. Леди Маргарита была моим недругом со времен Марии.
Тогда я ненавидела ее, а как папистка она ничуть не подобрела с моим восшествием на престол. Она страдала тем же недугом, что и кузина Екатерина Грей, – примесью тюдоровской крови, достаточной, чтобы вообразить о себе невесть что, но недостаточной, чтобы трезво смотреть на вещи. Дочь старшей сестры моего отца, вышедшей замуж за шотландца, и, следовательно, чужеземка, рожденная вне Англии, католичка – женщина! – она была еще моим отцом решительно исключена из списка наследников. Его сквернейшество Папа Римский и тот с большим основанием мечтал бы об английском престоле!
Но мадам Маргарита владела этим бесценным сокровищем, живым и здоровым сыном, этим святым Граалем, мальчиком с кровью Тюдоров в жилах, пусть жидкой, пусть разбавленной, но все же Тюдоров, а с отцовской стороны – прямым потомком шотландского короля Якова II.
Она всегда похвалялась своим сыном, кричала: «Его зовут Генрих!» – еще до того, как он испустил свой первый крик, в родовых судорогах.
– А сейчас, – мрачно сказал Сесил, – мне доносят, что она думает женить своего сына на вдовствующей королеве Марии – и сделать его королем.
– Что?! Нет, нет, это чепуха! Он еще мальчишка, у него молоко на губах не обсохло! – Я вспомнила двор при Марии и его – ребенком рядом со своей несносной мамашей. Ведь это было совсем недавно!
Сесил покачал головой:
– Мадам, ему девятнадцать.
Девятнадцать? На год меньше, чем Марии!
И кто он такой, чтобы свататься к бывшей королеве Франции, до сих пор не утратившей надежду воцариться в Испании! Даже его имя – «лорд» Дарнли, не настоящий титул, как и у Робина. Нет, его бояться нечего.
И все же… Сесил редко ошибается. Безопаснее будет осадить молодчика.
Вот оно! Одним махом возвысить Робина, сделать его достойным женихом для королевы и убрать с дороги сосунка Дарнли! Вот он случай вознести моего лорда – потому что он мой, и всегда будет моим! – увенчать его достойным титулом.
«За ваши доблестные заслуги жалуем вас бароном Денби и графом Лестером…»
Ни один церемониал в жизни я не готовила с таким, тщанием. Во-первых, титул – он всегда давался младшему сыну короля, так же как второй сын всегда был герцогом Йоркским. Во-вторых, поместья – древний Кенилворт в Уорвикгиире, с большим замком, одним из красивейших в Англии, все прежние владения его отца, по соседству с землями брата Амброза в Уорвике; должности, откупа, ренты – я пичкала его богатствами и почестями, покуда он, подобно метеору, не ворвался в ряды знатнейших и не стал завидной партией даже и для королевы.
Чтобы подчеркнуть его высокое положение, я приказала: пусть после торжественной службы в Вестминстерском аббатстве в Присутственный покой Сент-Джеймского дворца, где предстоит свершиться церемонии, его сопровождают мой кузен Хансдон, лорд-адмирал Клинтон, граф Сассекс и граф Хантингдон; пусть все видят, что первые пэры страны, даже Хантингдон, которого иные прочат в наследники престола, склоняются перед Робином, признают его главенство.
А чтобы урок усвоился, чтобы подчеркнуть контраст между моим лордом и жалкими подражателями, пусть пажом на церемонии будет Дарнли, пусть несет впереди Робина золотой меч – я сочла (и не ошиблась), что рядом с мужчиной он покажется школьником-переростком, бледной пародией на английского лорда, желторотым птенцом.
Оставляю вас догадываться, как великолепен был Робин, когда стоял передо мной на коленях, а Сесил читал жалованную грамоту, – Робин, одетый с головы до пят в парчу из Святой Земли, в затканном золотом камзоле, белых чулках, белых башмаках с золотыми каблуками, в белой с золотом кожаной перевязи, с позолоченными перьями белой цапли на белой шелковой шапочке, в оплечье из трех нитей белого жемчуга, перемежающегося золотыми бусинами, – даже волосы его в тот день были надушены лилией и белой жимолостью. Вот он встает навстречу, вот я наклоняюсь к нему, наступает самый торжественный момент. Сперва церемониальная перевязь, затем его собственный золотой церемониальный меч, затем тяжелое бархатное облачение – знак его нового сана.