И с каждым проглоченным куском его величие только возрастало.
«Когда он шествует, земля дрожит и люди дивятся!» – восклицал путешественник, племянник немецкого графа.
«Красивейший и утонченнейший из земных властителей!» – вторил другой поклонник.
Однако голод его не унимался.
Этот голод могла насытить только женщина.
Ранним утром первого мая 1526 года, когда королевины фрейлины возвращались с веселья, Генрих приметил одну, державшуюся особняком. Сквозь оконный переплет он подглядел, как она бросила букет алых и белых майских цветов, отвернулась от веселых подруг и пошла сама по себе.
В тот вечер он велел, чтоб ее к нему подвели. Миниатюрная, не выше его жены Екатерины, по-мальчишески стройная. Но у мальчиков не бывает таких глаз – больших, темных, сияющих в приглушенном свете свечей, таких волос, черных, бархатистых, словно струящаяся тьма, и ни один мальчик, да и не одна женщина при дворе не выглядели бы так обворожительно во французском, изумрудного шелка платье.
– Недавно из Франции, мадам? – мягко спросил Генрих, присмиревший под спокойно-величавым взглядом огромных черных очей, в которых, казалось, таится самая ночь.
Она кивнула.
– И вам не по нраву майское гулянье в доброй старой Англии?
Она не спросила, откуда ему известно про утреннюю пантомиму с майским цветом. Человек помудрее заключил бы, что она разыграла всю сцену нарочно – в конце концов, каждый знал, куда выходят окна королевской опочивальни и в какой именно час король встает, потягивается и приказывает постельничьему распахнуть окно, чтоб впустить утреннюю свежесть!
Человек более мудрый – или менее значимый… но великий Гарри всегда самоуверенно полагал, что женщины любят его самого, а не его сан.
Она смело выдержала его взгляд.
– Это гулянье… – Здесь она медленно потупила огромные оленьи глаза, взглянула на Генриха искоса, из-под ресниц – уловка из арсенала заправской кокотки.
Так они говорили, ее враги, но если это уловка кокотки, значит, каждая женщина – кокотка.
…За этой уловкой последовала вторая, тихий шепот, так что Генриху пришлось наклониться к самому ее лицу:
– Этакие пустяки меня не радуют… не доставляют мне… удовольствия.
Птиц ловят за ноги, как гласит пословица, охотников – за другое место.
Разумеется, он попался, словно камбала в невод, запутался в чем-то таком, чего прежде не знал.
И это была любовь.
А любовь не считается с политикой.
Я знала: Мария горда, может, и почище моего. И твердо верила, что в царственной заносчивости она не пожелает в супруги безродного мальчишку.
И все же…
За Дарнли следовало приглядеть.
Перед отъездом он подошел к руке, и я воспользовалась случаем взглянуть на него еще разок. Да, к нему и впрямь стоило приглядеться – вот кто был поистине хорош собой. Выше всех присутствующих, даже выше Робина, в черных шерстяных дорожных чулках, которые подчеркивали безупречную форму икр, тонкий в талии, широкий в плечах, он, казалось, не вылеплен кое-как старушкой природой, а высечен умелым ваятелем. Правда, чувственное лицо, прямой нос, большие глаза и маленький рот были на мой вкус чересчур женственными; зато золотисто-каштановые волосы, светлая кожа и безупречная учтивость, словно позаимствованная у старого Арундела или сумрачного Норфолка, делали его похожим на молодого бога.
И все же, как заметила позднее некая шотландская особа, в нем было больше от Пана, чем от Аполлона. Я с любопытством разглядывала острые, как у сатира, уши, чуть раскосые карие глаза – что за ними скрывается? Непроницаемые они или просто пустые? Что там, за этими наглухо заколоченными окнами души, – тайный враг или просто никого?
– Прощайте, милостивая государыня! – Голос у него был более хриплый, чем я ожидала, громкий, неприятно режущий слух.
– Езжайте с Богом! – Я рассеянно махнула ему рукой. Мне было жарко. Где веер? Мои дамы, Анна Рассел, Леттис Ноллис и Мария Радклифф, сгрудившись у основания помоста, болтали с Кэт. Я подозвала ее. Как медленно она взбиралась на две невысокие ступеньки!
Боль сжала мне сердце – а ведь Кэт состарилась! И за мыслями о Кэт я совершенно забыла про юного искателя.
Разговоры о Мариином замужестве воскресили интерес к моему. На службе в соборе Святого Павла, перед открытием парламентской сессии, настоятель в проповеди осудил безбрачие и обрушился на меня лично.