Он качал головой:
– Ничего.
День приходит, день проходит. Ничего.
Наконец я не выдержала.
– Пошлите к Сассексу, – взмолилась я, – пусть моим именем велит этим скрытым предателям ехать ко двору и доказать этим свою верность.
Уолсингем хмыкнул:
– Они решат, что Ваше Величество хочет отправить их прямиком в Тауэр и поместить рядом с герцогом, пока не сыщется помещения поуже и поглубже! Они не приедут.
Сассекс тоже противился.
«Вы толкнете их на то, чего сами боитесь, – на открытый мятеж, – писал он. – Зная, что Вашему Величеству ведома их измена, что их ожидает плаха, они рискнут всем!»
Но я забыла осторожность.
«Исполняйте приказ! – гневно отвечала я. – Лучше мы выгоним их из укрытий, чем позволим закоренеть в измене и накопить силы. Действуйте!»
Итак, больше военных советов, больше свечей, меньше сна, больше слез. И вот передо мной гонец, он держит повисшую руку, вывихнутую в падении во время бешеной скачки.
– Север восстал, предатели выступили в поход! Набат со всех колоколен зовет людей к оружию. Неверные графы привели войска к Кафедральному собору в Дареме и там служат мессу, английские Библии горят, и мятежники клянутся распятием совершить крестовый поход, как при вашем отце, восстановить старую веру и возвести на ваш трон королеву Шотландскую.
Говорят, что сильным, жаром заглушают слабый и клином вышибают клин другой[12].
Знобящий ужас, страх, от которого волосы встают дыбом, страх за жизнь, за трон, худший из всего, что я вынесла во времена Марии, чуть-чуть заглушал боль о Робине – хоть иногда…
Что огонь, что страсть – они одинаково хранят ростки неописуемых страданий.
– Что это, сэр?
Такая усталость…
– Свечу, поближе, для Ее Величества.
Такая усталость… глаза слипаются над пергаментом.
Сесил смело выдержал мой взгляд. Палец с несмываемым чернильным пятном от бесконечных воззваний, списков, приказов указывает на узорчатую вязь вверху большого свитка; «Распоряжение о казни…»
– О казни королевы Шотландской?!
Он кивнул:
– Всего лишь предосторожность. Ваше Величество, на случай, если мятежники прорвутся в Ковентри – они должны знать, что главный козырь – королева – им не достанется…
Так-то вот сестра Мария смотрела на распоряжение о моей казни, когда проклятый епископ Гардинер и ее испанские советники требовали моей головы. Так-то Мария Шотландская схватилась бы за перо, окажись перед ней подобное распоряжение касательно моей особы…
У меня вырвался вопль:
– Уберите это с моих глаз, я не подпишу, прочь, прочь, прочь!
Я не стала даже читать.
Но тогда эта мысль впервые вошла в наше сознание, в нашу жизнь.
Однако Сассекс продержался, а графы, двинувшиеся на юг с папистским сбродом и без плана кампании, дрогнули. Дерби и Шрусбери вопреки моим опасениям хранили верность, и единственную битву выдержали мой кузен Хансдон и его сын Джордж – Боже! Ужели этот мальчик дорос до сражений? – против лорда Дейкрса, который улепетывал с поля боя, будто за ним дьявол гнался, и примкнул к своим дружкам по ту сторону границы, откуда большинство благополучно переправились в Нидерланды, Францию или Данию.
Мы победили.
Если можно сказать «победила» о женщине, которая потеряла все.
И по-прежнему я не могла спать спокойно.
Как написал в своей адской гордыне один из беглых предателей: «Это была только первая кровавая потасовка, и она не последняя».
Поначалу казалось, что мы отрубили змее голову. Норфолк посылал письма, лебезил, унижался, вымаливая жизнь и обещая исправиться, и клялся вовсю, что не замышлял измены, которую я усмотрела в его надеждах жениться на королеве.
– Его действия не подпадают под определение измены, мадам, – убеждал меня Сесил. – Он же под конец отстранился.
– Что? Не измена? – взвилась я, однако пришлось мне уступить.
Да и не хотелось его убивать – не было у меня отцовского вкуса к кровавым играм. Герцог крепко напуган, думала я – что лучше, чем ощущение топора возле шеи на плахе, призовет беглеца к исполнению долга! К Рождеству, когда другие изменники были казнены или бежали, мне надоело держать его взаперти. И в Новый год, когда, видит Бог, я молилась о новой жизни, я выпустила его из Тауэра под домашний арест в Чартерхаус, в его дворец, один из красивейших в Лондоне, так что сидеть там было не таким уж и наказанием.
А когда февраль вскрыл наконец замерзшие реки и растопил заледенелые дороги, я вознаградила Сесила. Это была скромная домашняя церемония, но я возвысила его до уровня других моих верных пэров – теперь он стал лордом Берли.