Потом я почувствовала, как останавливается машина, как отщелкивает ремень, как хватают мои руки.
— Смотри на меня, — услышала я голос как в тумане, — У меня нет эмоций, смотри на меня.
Едва разлепив веки, я посмотрела на лицо перед собой.
— Смотри, чувствуй. Чувствуешь мои руки?
Я слабо кивнула.
— Дыши, вот так, молодец.
Сознание медленно начало возвращаться. Сначала я увидела спокойное лицо Морозова, потом почувствовала его руки, держащие мои ладони. Эмоция одна за другой начали опускаться куда-то вниз, оставляя после себя пустоту. Я сделала глубокий, протяжный вздох, восстанавливая дыхание, а потом глазами начала цепляться за детали, чтобы удержаться. Бежевая плотная рубашка с плохо проглаженным воротником, закатанные рукава, руки с проступающими от напряжения венами, наручные часы с коричневым кожаным ремешком.
Голоса отступили, остался лишь далекий шепот. Я посмотрела по сторонам. Так, я сижу в машине, за окном парк или лес. Людей нет, машин нет, домов тоже. Мы на пустыре. Там, где нет чужих эмоций.
— Спасибо, — прошептала я.
Он аккуратно, едва заметно, провел большим пальцем по моей руке, а потом отпустил.
— Вот видишь, быть черствым не так уж и плохо, — хмыкнул он.
Я улыбнулась.
— Лучше бы твоя черствость помогала тебе рубашки гладить, — фыркнула я, чувствуя, как меня окончательно отпускает.
— Что? — он быстро окинул себя взглядом. — Все у меня с этим в порядке.
— Ну да, — засмеялась я, — Я в бреду и то увидела твой неглаженный воротник.
Он что-то буркнул про нехватку времени, но по его улыбке я поняла, что мою колкость он оценил.
У меня не получилось избавиться от Морозова, который настойчиво последовал за мной в дом. В прихожей я кинула взгляд на зеркало. Да уж, от утренней красоты не осталось и следа. Тушь осыпалась под глаза, волосы торчали в разные стороны. Быстро сделав хвостик, я подошла к раковине и умылась, смывая косметику. Потом прошла в спальню, сняла хоть и красивое, но неудобное платье, и накинула длинную рубашку. Подумав, что выгляжу вполне сносно, я вернулась на кухню и закинула капсулу в кофемашину. Потом обернулась и заметила, что он быстро, но без какой-либо неловкости, поднимает взгляд от моих ног. Нахмурившись, я поставила стаканы и снова повернулась к нему. Он уже смотрел в стену, словно минуту назад не разглядывал меня.
— Как ты понял, что нужно делать? — спросила я, облокачиваясь на стол и подтягивая рубашку вниз.
— Интуиция, — он пожал плечами. — Если много эмоциональных людей — плохо, то один без эмоций — хорошо.
— Ты действуешь так, словно тебя не удивляет вся эта ситуация.
— Ооо, — хмыкнул он, — я за время службы столько навидался, что меня уже трудно удивить.
— И все же, — не унималась я. — Сработано профессионально. Вывез на пустырь, заставил почувствовать себя.
Он вздохнул.
— Ладно, я читал об этом. Когда ты рассказала. Полазил по форумам, по всяким там сайтам.
Я отвернулась к кофемашине и улыбнулась. А в этом сухаре все же было что-то человеческое.
— Что дальше? — спросил он.
— Теперь точно известно, что Ирина не убийца. Конечно, есть вероятность, что это ее руки убили, но ее заставили это сделать. Осталось узнать, кто.
— И как мы это узнаем?
— Ты можешь спросить у того водителя, был у него голос в голове? — я поставила кружки с кофе. — И что говорила ему фигура.
— Да, могу, — ответил он, выхватывая из кармана звонящий телефон. — Морозов. — он помолчал. — Где? — снова замолчал. — Еду.
Он поднялся со стула и кинул на меня взгляд.
— Кажется, Дмитрова нашли. Я поехал.
Внутри похолодело, но я не смогла ничего сказать, только смотрела, как он быстро уходит. И мысленно надеясь, что Паша сможет уйти.
23
Я поднялась и подошла к раковине, чтобы помыть посуду. В голове крутились мысли о том, что если Пашу заберут, то на него свалят вину за три убийства, но настоящий преступник так и будет продолжать свои бесчинства. Но я не имела понятия, как это остановить, если я себя не могу остановить. Если я так легко поглощаю чужие эмоции, а потом сильно болею. Мне бы научиться жить с этим даром, прежде чем лезть в расследования. Но время уходило, невинные люди, да и я сама, оставались под ударом.