Это был истошный крик моей соседки Людмилы, от которой меня отгораживал только деревянный забор высотой около метра. Я выглянула в окно и увидела, как Люда, упершись кулаками в бока, кричала на своего двадцатилетнего сына Артема. Такие проявления чувств были не редкими, обычно я спокойно реагировала на вспыльчивую соседку, но тут у меня в груди что-то ёкнуло.
Я вышла во двор, ловя обрывки ссоры. Людмила кричала, что Артем не может найти работу, что целыми днями сидит за компьютером и гуляет с девчонками. А она, одна его поднявшая, устала и ждет помощи. В общем, классика жанра. Взрослое дитя, отказывающееся брать на себя ответственность, и мать, пытающаяся достучаться криками.
Я подошла к забору, когда Артем уже вышел на улицу, громко хлопнув дверью, чем еще больше разозлил мать. Людмила увидела меня и подошла ближе, не в силах больше сдерживать желание поделиться своими разочарованиями в ребенке.
— Нет, ну ты слышала⁈ — вопила она так, что изо рта летела слюна. — Не может найти работу по душе! Мать пашет целыми днями, а ему душевной работы захотелось!
Я тяжело вздохнула. И странное дело — я вдруг отчетливо поняла ее злость. Прямо кожей почувствовала. Да, на ее месте я бы рвала и метала точно так же.
— Дааа, — протянула я, и комок злости начал разворачиваться у меня внутри горячим клубком. — Эта молодежь к жизни не приспособлена! Без родителей они пропащие!
— Вот-вот, — Людмила с одобрением посмотрела на меня. — Только игрульки эти на уме, да девчонки! Хоть впору выгнать его и дома, и пусть пробует жить самостоятельно, без моей помощи!
— И правильно, — подхватила я. — Только так его можно будет научить чему-то! А то совсем не приспособлен к жизни!
— Именно, — сказала Люда, уже успокаиваясь.
— И ничего не хочет делать! — подхватила я. — Хоть бы вышел, во дворе убрался, зимой снег почистил! А то сидит целыми днями, пока мать здоровье убивает. Какой негодяй, а! Не видит, как матери тяжело!
Я уже не просто злилась — меня захлестывала ярость. Я размахивала руками, кричала, мои пальцы судорожно сжимались у груди, пародируя жест Людмилы. Слова вырывались ядовитым, бурлящим потоком, и я с ужасом понимала, что не могу его остановить. Я не управляла собой.
А потом Людмила повернулась ко мне. Абсолютно спокойная, без тени той злости, которую она только что выплеснула на своего сына. Она внимательно посмотрела на меня, словно видит в первый раз. И, ничего не сказав, удалилась к себе.
Я осталась стоять возле забора, и злость потихоньку начала отступать. И не просто злость, а осознание, что я влезла в чужую жизнь, ранее мне абсолютно безразличную. Показала свои эмоции, которые раньше прятала за стеной равнодушия. Я никогда не поддерживала Люду в ее претензиях к сыну. И не потому, что лезть с непрошенными советами — плохо, и не потому, что я ничего не понимаю в воспитании детей, а просто потому, что мне было плевать.
Я резко развернулась и пошла к себе. Снова равнодушная, снова безучастная. Но теперь с твердым пониманием, что со мной что-то происходит.
Я проснулась ночью от осознания того, что за мной кто-то наблюдает. Я ощущала на своей коже холодный, неприятный взгляд, и не решалась открыть глаза. Было по-настоящему страшно увидеть того, кто буравит меня взглядом в доме, где кроме меня никого нет. Я старалась не дышать и не шевелиться, чтобы ко мне потеряли интерес.
Потом давящее чувство ослабло, и я с огромным усилием подняла веки. Сначала я уставилась в белый распашной шкаф, потом медленно, позвонок за позвонком, повернула голову. Мой взгляд скользнул по двери, по противоположной стене и, наконец, пополз к окну. В окно бил лунный свет, оставляя на полу тонкую дорожку, которую я тоже увидела. В комнате было пусто.
Облегченно вздохнув, и подумав, что у меня разыгрывается паранойя, я спокойно перевернулась на другой бок, подтягивая одеяло к подбородку. Взгляд сам выхватил в темноте мой черный письменный стол с компьютером и остановились на фигуре. Страх заставил сначала вздрогнуть, а потом впасть в ступор. Сердце бешено колотилось, дыхание стало быстрым и тяжелым.
Темная фигура стояла перед столом, наблюдая за мной. Я не видела ни лица, ни глаз. Только черный силуэт человека с капюшоном на голове. Я закрыла глаза и зажмурилась, пытаясь прогнать галлюцинацию, но, когда открыла глаза, фигура стояла на том же месте.
— Вы… кто? — жалобно и очень хриплым голосом сказала я.
Фигура молчала и даже не двигалась.
— В доме нет денег, могу отдать телефон, технику, карты, — проскулила я, еще сильнее зарываясь в одеяло.
Фигура слегка дернулась и заговорила грубым мужским голосом: