Я очнулась от дверного звонка, который только усилил боль. Я попятилась в угол, пытаясь спрятаться, закрыться, умоляя прекратить звонить. Зарывшись головой в руки, я сжалась в комок, не в силах ни подняться, ни пошевелиться. Я ощущала сразу все эмоции, понимая, что они вырвались через закрытые двери. И это было чувство давления и разрыва одновременно. Они сжигали меня изнутри, заставляя гореть все тело, все органы.
Шаги, раздавшиеся в прихожей, в голове прозвучали как взрыв. Я сжалась еще сильнее, размазывая по коленям слезы и сопли, которые даже не было сил вытереть.
— Оля? — его жалостливый голос сделал еще хуже, он был как удар молотком по старой ране.
— Уйди… твоя жалость… я не могу… — рыдала я, забиваясь в угол еще сильнее.
Он вышел, но тут же снова вернулся и сел рядом со мной.
— Все, я чист, давай мне руки.
Он силой оторвал мои ладони от головы и взял в свои руки. Он не жалел, но я ощущала другие его эмоции, более глубокие, о которых он, возможно, и сам не знал.
— Смотри на меня, — тихо сказал он, но я не могла поднять голову. — Я здесь, я спокоен.
С огромным трудом я подняла лицо, практически ничего не различая через отекшие веки.
— Чувствуешь? Я спокоен. — он сильнее сжал мои руки.
Голоса начали утихать, эмоции растекаться, снова оставляя после себя пустоту. Я медленно кивнула, практически не чувствуя себя.
— У тебя кровь, — прошептал он, отпуская мои руки.
Он поднялся и ушел, потом быстро вернулся и приложил к моей голове кусочек бинта. Я зашипела от боли, но не смогла вырываться. Я была как марионетка, у которой оторвали нитки. Мышцы не слушались, все тело охватила слабость.
Морозов сделал что-то типа повязки, потом подхватил меня на руки, уложил на кровать, накрыл одеялом и отошел. Веки тяжелели от усталости, сознание плыло, увлекая меня в сон.
— Не уходи, — прошептала я.
— Я здесь, — тихо ответил он.
Я тихонько похлопала по кровати рядом с собой. Он немного постоял, а потом аккуратно, продавливая под собой матрас, лег рядом. Я придвинулась к нему, уткнулась лбом в его руку и закрыла глаза. В этот момент я хотела, чтобы он просто был рядом, со своей холодностью, странной заботой, серьезностью.
Я проснулась от вибрации на его телефоне. Он быстро отклонил звонок, но я уже открыла глаза. Я лежала, не двигаясь, все еще прижимаясь головой к его руке. Он не ушел, он сторожил мой сон. Эта мысль грела меня, пока на ее смену не пришел стыд и осознание. Истинная я, та, к которой я привыкла, пробивалась наружу, подсказывая, что я вообще сейчас в невыгодном положении. И, не придумав ничего лучше, я ляпнула:
— А ты что разлегся? Преступники сами себя не арестуют.
Он вздрогнул, а потом издал короткий смешок.
— Я так понимаю, мне снова надо извиниться?
— Не мешало бы, — я улыбнулась.
Он поднялся с кровати, и я увидела, что он улыбается, удаляясь на кухню.
Тяжелыми руками я умылась и помыла голову, наблюдая, как стекает розовая вода с волос. Я хорошо приложилась головой о полку, чувствуя, как вода щиплет рану. Но эта боль была ничтожной по сравнению с той, что я пережила. Паша, хоть и научил меня прятать эмоции, не научил, как сдерживать их внутри.
Из ванной я вышла уже почти здоровая. С волос капала вода на футболку и на пол, но мокрые волосы освежали и практически убирали остатки головной боли. Почувствовав запах яичницы, я как магнитом притянулась к кухне. Но заходить не стала, остановившись в дверном проеме и наблюдая, как сильный, грозный и большой Морозов хозяйничает на моей кухне. Он что-то искал в холодильнике, потом гремел посудой и помешивая шкворчащую на сковороде яичницу. Потом у него зазвонил телефон, он выхватил его и, прижав плечом к уху, чтобы не занимать руки, начал говорить:
— Морозов. — помолчал. — Занят пока. — опять помолчал. — Сам разберись там! Что как маленький! — опять тишина. — Пришли мне я посмотрю. Попозже приеду. Да, все отбой.
Выругавшись, он убрал телефон в карман, подхватил сковороду и разложил яичницу по тарелкам. И когда повернулся с тарелками, увидел меня.
— Садись давай и ешь, — сказал он. — Как голова?
— Лучше, — выдохнула я, хватаясь за приборы. — Сколько время?