Одному хасиду жилось так тесно в своей крохотной лачужке, что когда стало уже совсем невтерпеж, он обратился за советом к цаддику: «Ребе! У нас в доме так много детей и родственников, что нам с женой негде повернуться!» «Если у тебя есть коза, втащи ее к себе под крышу», — посоветовал цаддик. Крайне изумленный, хасид, однако, не посмел пререкаться. Наутро, выполнив наказ цад-дика, горемыка снова прибежал к нему: «Ребе! Стало хуже!» «Если у тебя есть цыплята, загони в свою лачужку», — ответил цаддик. И снова хасид не посмел сказать в ответ лишнего слова, однако через день после того, как по всему его дому забегали цыплята, путаясь в ногах и забив собою все углы, он еще раз заявился к цаддику, на этот раз уже полубезумный. «Ну что, сын мой, трудно?» — спросил цаддик. «Конец света!» — застонал хасид. «Ну и отлично! А теперь возвращайся домой, прогони козу и всех цыплят, а завтра приди ко мне снова». Назавтра хасид вошел к цаддику с сияющим лицом: «Ребе! Тысячу благословений! Лачужка моя теперь — как дворец!».
Как-то раз одного цаддика попросили выиграть в суде дело, касавшееся большой суммы денег. Когда он выполнил свою задачу, тяжущийся вручил ему в награду жалких десять рублей. Цаддик бросил взгляд на деньги и затем спросил наивным голосом: «Что это такое?» «Это деньги», — ответил тот. «А что с ними делать?» «На эти деньги можно купить какую-нибудь штучку, продать ее с выгодой и заиметь денег побольше». «Если так, — проговорил цаддик, — мне они не нужны». Он собрался было вернуть монеты, но делец остановил его: «Нет, нет. Если деньги эти не нужны тебе, отдай их жене». «А что делать с ними ей?» «Она может купить еду и одежду, а также всякую домашнюю утварь». «Ах вот как! — воскликнул цаддик и сделал вид, будто его только что осенило. — В таком случае ты должен дать мне больше».
Как-то раз в голодное время некий цаддик вызвался достать денег, которых хватило бы для того, чтобы прокормить всю общину. Он заявился с этою просьбой к какому-то богачу, славившемуся вспыльчивостью и крутым нравом. Вместо денег цаддик удостоился от него лишь сильной пощечины. Святой муж остолбенел, но затем произнес мягким голосом: «Да, сын мой, я это заслужил. А теперь поговорим о моих бедняках: сколько ты можешь им выделить?».
Однажды навестил цаддика некий богатый скупец. Указав пальцем на окно, цаддик спросил: «Что ты видишь через стекло?» «Людей», — ответил тот. Затем цаддик взял его за руку и подвел к зеркалу: «А что ты видишь здесь?» «Себя», — ответил тот. Цаддик проговорил: «Смотри, и то, и другое — стекло, но зеркальное стекло покрыто серебром. Получается, что как-только примешиваешь к чему-нибудь серебро, видишь уже только себя».
Жена сказала как-то цаддику: «Ты молился сегодня долго, и долго молил Господа сделать так, чтобы богачи были щедрее к нищим. Услышал ли Он тебя?» Цаддик ответил: «Пока лишь наполовину: нищие уже готовы принять помощь от богачей».
Наутро после Йом Кипур бердичевский цаддик пригласил к себе местного портного и попросил его пересказать все, о чем тот накануне молил Бога. Портной сказал: «Я объявил Господу: „Ты, Господи, ждешь, чтобы я раскаялся в своих грехах, но они ничтожны. Да, я пошил не так, как следует, да, не всегда мыл руки перед едой. Но ведь Сам Ты, Господи, грешил больше: лишал мать ребенка, у детей отнимал кормильцев. Так давай же сочтемся: если Ты простишь меня, прощу и я Тебя!“» Цаддик заметил: «Ох, зря ты простил Бога так быстро! Тебе следовало заставить Его отпустить грехи всему Израилю!».
Жена одного из недругов бердичевского цаддика, повстречав его как-то на улице, окатила ведром воды. Он поспешил в синагогу и взмолился Господу в таких словах: «Господи, не спеши наказывать эту бабу. Должно быть, она поступила так по велению мужа, а посему оказала себя послушной женой».
Обычно бердичевский цаддик лично обслуживал своих гостей. Он подавал им пищу и сам стелил им постель. Когда его спросили — почему он не поручит это своему слуге, цаддик ответил: «Гостеприимство может быть истинным лишь если оно бескорыстно, а мой слуга получает за свои труды деньги».
Люблинский цаддик сказал: «Грешник, сознающий свою греховность, лучше праведника, убежденного в собственной праведности. Первый правдив, второй же лжив, ибо никто еще не жил безгрешно». Он говорил также: «Истинные хасиды рождаются очень редко. В одном городе трудно найти двух хасидов, но одного не достаточно. Стало быть, в каждом городе должно быть полтора хасида, причем каждый должен считать себя половиной, а другого — целым».
Цаддик «Джуд» сказал: «Как известно, всякий отец стремится помочь сыну стать ученым и набожным евреем. Тот, в свою очередь, пытается позже сделать то же самое. Да наступят же, наконец, времена, когда каждый отец сам будет стремиться быть добронравным евреем вместо того, чтобы переложить эту ношу на плечи своего потомка!».
Рабби Аарон Лейб из Перемышля направился как-то с визитом к жившему в соседнем местечке цаддику. Узнав об этом, местные хасиды высыпали на дорогу встречать высокого гостя. Завидев их еще издали, Рабби спешно обменялся одеждой со своим извозчиком, дабы избежать ненавистных ему почестей. Тем не менее сам цаддик, к которому направлялся высокий гость, распознал его по благородному выражению лица. И вот, пока хасиды учтиво пожимали руку переодетому извозчику, цаддик поклонился Рабби. Позже, отвечая на вопрос — как же он догадался об обмане, цаддик рассмеялся: «Один плут не сможет провести другого».
Коцкерский цаддик сказал: «Надо заботиться о своей душе и чужой плоти. Не наоборот».
Рабби Исаак Меир из города Гер потерял всех своих тринадцать сыновей. Когда умер последний, мать не хотела слышать никаких утешительных слов, но он сказал ей: «Дети наши умерли не зря. Если с кем-нибудь случится такая же беда, он припомнит, что мы с тобой потеряли всех детей, и это убережет его от того, чтобы разгневаться на Бога».
Герский цаддик спросил как-то у молодого человека сведущ ли тот в Торе. «Немножко», — ответил тот. «Больше, чем немножко никому еще не удавалось изучить нашу Тору», — возразил цаддик.
Пюльнерский Рабби сказал: «Тора сравнила евреев с песком на морском берегу. Каждая песчинка — сама по себе, и только огонь спаивает их в стекло воедино. Так же расщеплены все израильтяне, и нужна беда, чтобы всех их соединить».
Каривский цаддик сказал: «Не презирай брата своего только потому, что сам ты не прегрешаешь. Если б он был тобой, не прегрешал бы и он, и если б ты был им, прегрешал бы и ты. Прегрешение человеческое обусловлено не только его волей, но и многими иными вещами».
Бершидский цаддик сказал: «Вымолить прощение за грех меланхолии не легко. Расскаиваясъ в нем, человек впадает в меланхолию более глубокую, ибо сознает, что он грешен».
Рабби Hoax Лехвицкий сказал: «Человека очень часто определяют как „маленький мир“. Это следует понимать вот как: если человек мал в собственных глазах, — он действительно „мир“, но если он в своих же глазах является „миром“, он в таком случае мал».
Он сказал также: «Мучиться — это значит грешить. Лишь в одном случае позволено мучиться: мучиться оттого, что мучится другой».
Рабби Лейб из Ланцута был состоятельным купцом и прекрасно разбирался в Торе. Обанкротившись, он впал в нищету, но не перестал заниматься Торой. Жена возмутилась: «Как это ты не ведешь и бровью, растеряв все свои деньги!» Тот ответил: «Господь одарил меня быстрым разумом. Другой стал бы горевать целый год, а я сделал это в одно мгновение!».