— А у тебя какой браслет? — продемонстрировав мне яркий зелёный камушек на чёрном кожаном ремешке.
— У меня алмазный, — показала я ей свой. — А у тебя изумрудный?
— Да, изумрудный лучше, — заносчиво сказала Софи, и зачем-то, сама противореча себе, добавила: — Подумаешь, через неделю у меня уже будет алмазный! — и, отвернувшись от меня, пошла рыться в своём новом гардеробе. В отличие от меня угроза наказания её, видимо, не очень волновала, потому что, натянув на себя новую одежду, идентичную моей, она просто плюхнулась на свою кровать с ногами, безвозвратно смяв шёлковое цветочное покрывало.
Время в тот первый день в пансионе текло неравномерно тягуче, как наш башкирский мёд, и я не знаю, сколько на самом деле пересыпалось золотых монеток, отмеряющих минуты в часы, но с определённой периодичностью ключи в замке начинали мелодично позвякивать, как в игровом автомате, впуская внутрь ещё одного ребёнка, пока комната не наполнилась ими, как стеклянная банка разноцветными шариками. Каждый раз, услышав звук, Софи быстро вскакивала с кровати и подходила к окну, застывая там безмолвной куклой, пока наша надзирательница размещала очередную соседку. И когда ночь опрокинула чернила на грустный сад за окном, нас стало пятеро: я, ангелоподобная Софи, смуглоскулая шоколадно-медовая Руни с жемчужинкой на тонко вырезанном Создателем запястье, Маниджа с алмазом и бархатными густыми ресницами и худенькая узкобёдрая Карима с раскосыми стрелами зелёных глаз и пунцовыми вишенками сочных детских губ. Впустив в нашу обитую шёлком и цветами клетку последнюю птичку и в очередной раз ей всё рассказав, Валентина Сергеевна объявила:
— Через полчаса я вернусь за вами, чтобы отвести вас на ужин, к этому моменту все должны быть уже готовы и одеты, — и затворила за собой дверь.
Карима, к которой более других была обращена эта речь, молча, не обращая ни на кого внимания, прошла к нашему гардеробу, открыла его, блеснув изумрудом на запястье, и так же безмолвно прошла с вещами в туалетную комнату, чтобы выйти оттуда уже белогольфой школьницей с аккуратным каре до плеч.
Ровно через полчаса мы уже все следовали друг за дружкой по мягко освещённым коридорам и ведущим куда-то вниз лестницам за нашей нянечкой, пока нас не впустили в обклеенную белой молочной плиткой столовую с дешёвыми металлическими столами и деревянными скамейками. В помещении, кроме нас, были ещё стайки детей, которых я уже видела до этого: три группы по пять девочек, не считая нас, и, чуть поодаль, большой круглый стол, за которым сидело чуть больше десяти уже взрослых девушек. Все они были так же, как и мы, одеты в серую униформу, которая совсем не скрывала, а ещё больше подчёркивала их идеальные пропорции маленьких греческих богинь. Они, как одна, сидели с прямыми спинами, выложив свои изящные кисти на стол, все с длинными, убранными в узел на затылке волосами, но такими разными прекрасными чистыми лицами, которые словно освещали своим сиянием эту заурядную комнату. Среди всей компании выделялась одна девушка с яркими восточными чертами тонкого смуглого лица, но с очень грузной тяжёлой фигурой, растекающейся по стулу громоздкими рыхлыми бёдрами, обтянутыми всё той же неизменной тонкой шерстяной тканью. Их компания аккуратно и бесшумно что-то ела из простых белых тарелок, неспешно поднося ложки к изящным излучинам своих прелестных, как ночные бабочки, ротиков. И у каждой на круглой косточке запястья переливался маленький драгоценный камушек.
— Девочки, вы будете сидеть здесь, — провела нас Валентина Сергеевна к обитому железом, как в моей школьной столовой, столику, на котором уже были расставлены пять приборов. — Каждая из вас должна выбрать место, которое нельзя будет больше менять, — выдала она нам очередную порцию правил пансиона.
После того, как мы расселись, причём напротив меня оказалась Карима, а по правую руку — Софи, около стола бесшумно и внезапно возникла тёмная тень местной обслуги, и в стоящие перед нами глубокие тарелки налили по половнику какой-то жидкости.
— Берём большие ложечки справа от вас в руку, — тут же скомандовала Валентина Сергеевна, тыча кончиком непонятно откуда взявшейся у неё тонкой указки в ближайшую к ней ложку, — зачерпываем чуть-чуть, да, как Софи, умница, пол-ложечки, — комментировала она наши движения, — и оправляем в ротик. Беззвучно! Не прихлёбываем! — вдруг закричала она на кривляющуюся Руни, которая, чтобы рассмешить компанию, громко причмокнула, и, быстро подойдя к ней, со всей силы ударила её указкой прямо по губам, от чего девочка громко вскрикнула, зажав губы ладонью, и я увидела, как на глазах у неё от боли навернулись слёзы.