Моё сердце глухо колотилось в своей крошечной клетке, пока мы шли по долгому затемнённому коридору, вдруг оборвавшемуся в конце пути маленькой чёрной дверцей. В этом зловещем замке всё имело такие огромные размеры, что этот путь темнел крошечным входом в кроличью нору, и Валентина Сергеевна, немного позвенев в кармане своего убогого платья, выудила из него золотой ключик. Спустя годы я понимаю, что это был ключик к её наслаждению, единственному ей доступному...
Мы занырнули в липкий мрак, пока нянечка не нащупала выключатель, осветивший небольшую прихожую, от которой, как от крепкого ствола, отходили небольшие ответвления в другие комнаты. На пару минут задумавшись, словно выбирая блюдо в меню, надзирательница наконец-то повела меня к дальней комнате, и за нашими спинами замок громко щёлкнул, отрезав нас от остального мира.
Эта была маленькая комната с каменными плитами на полу и на стенах и крошечным квадратным оконцем, через которое сочился разбавленный ночью свет. В центре стоял обычный деревянный стул. Валентина Сергеевна подошла к ряду плёток, висевших на крючках, с удивившей меня нежностью поглаживая их не умевшими унять возбуждение пальцами. Все они были похожи на обычные пастушьи хлысты, которые мы плели в деревне из лыка и с таким удовольствие щелкали ими с Венерой и Рафаэлем, когда шли ранним молочным утром в горы пасти коров. Но эти плётки были сделаны из гладкого материала, переливающиеся в скупом свете обычной тусклой лампочки над дверью как змеиная чешуя. Деревянные рукоятки все были разного размера и украшены искусной резьбой, видимо, что-то означавшей: мой детский любопытный взгляд успел выхватить хобот крошечного слоника, зубастую распахнутую пасть крокодильчика и кошачью лапку, выпустившую коготки. Маленькие глянцевые детские игрушки. Лаская и поглаживая каждый хлыст, Валентина Сергеевна остановила наконец свой выбор на слоне, победно трубившем в свой задранный кверху хобот.
Ещё больше натянутая струной своих червивых желаний, нянечка отчеканила свой солдатский шаг по каменной плитке и, высоко задрав подол платья, так, что уже показалась её обтянутая колготками внутренняя часть ляжек, села на стул, крепко сжимая в напряжённой кисти своего глянцевого слоника.
— Ты сегодня нарушила правила, Аюм, — прозвенела она, зачитывая мне приговор перед казнью, — и ты должна быть наказана. Подойди ко мне, — приказала нянечка. — Вставай на колени, да, так, прямо передо мной, — поправляла она меня, пока мои колени не начали ныть от жёсткого холодного камня, а мой взгляд не упёрся в низко свисающие под коричневой тканью плоские, как пухлые блины, груди.
Их набухшие соски тяжёлыми каплями нависали над животом, напомнив мне Галькино молочное козье вымя, и у меня снова заныл едва заметный шрамик на виске.
— А теперь повторяй за мной, — произнесла она ставшим вдруг глухим голосом, и я скорее услышала гулкий и тугой удар чего-то толстого и тяжёлого на своих ягодицах: словно меня ударили полой трубой. — Я. Больше. Никогда. Не нарушу. Правила, — с придыханием и по словам больше простонала она, чем произнесла свою мантру, и прежде, чем я успела повторить её за ней, новый оглушающий удар обрушился на меня. — Повторяй! — сквозь пелену боли услышала я голос над собой, и, задыхаясь от кислого запаха её ритмично пульсирующего рядом со мной тела, прошептала:
— Я больше никогда...
— Громче! — хрипло прорычала нянечка, и мои ягодицы уже загорелись от пылающего факела, в очередной раз полоснувшего по ним.
— Я больше никогда не нарушу правила! — закричала я в ответ.
— Кто была плохой девочкой? — удивлённо бормотала Валентина Сергеевна, тяжело дыша и откинувшись на спинку стула.
Мне показалось, что прошла целая вечность, пока мне разрешили встать с колен, и первое, на что натолкнулся мой взгляд, были снова проступающие сливы сосков, натягивающие жалкую ткань, словно пытающиеся прорваться сквозь неё. Я скользнула глазами вверх по осунувшейся морщинистой шее и уткнулась опять в непонимающий и ничего не помнящий взор, как будто воспитательница не переставала удивляться, как она оказалась в этом незнакомом мире.
Валентина Сергеевна провернула золотой ключик в двери, заперев в маленькой комнате нашу тайну, и теперь мне показалось, что пока мы шли к выходу, из-за каждой двери я слышала шёпот, стоны и приглушённые крики.
Когда мы вернулись в спальню, все пятеро стояли, каждая у своей кровати, как будто нас не было всего несколько секунд, и заметно подобревшая Валентина Сергеевна смягчившимся голосом рассказывала нам, как правильно снимать покрывало с кроваток и куда его складывать. Когда она наткнулась на скомканную под моей постелью одежду, я с ужасом подумала, что мы снова сейчас вернёмся в страшную комнату, но нянечка лишь устало повторила: