— Мне нужно покрывало, — кинул он деловито через плечо молчаливо наблюдавшему за всем происходящим Рафаэлю, и когда тот принёс ему грязное, пахнущее рвотой и смертью покрывало с холодной постели матери, расстелил его, слегка поморщившись, прямо на столе. — Ложись, девочка. Оставьте нас, — уже Рафаэлю, и я, завороженно уставившись в яркий шарик засиженной мухами лампочки, только услышала звук открывающейся и закрывающейся двери в сенях. Я увидела, как он натягивает на руки резиновые перчатки. — Не бойся, деточка, это совсем не больно, — продолжал бормотать незнакомец, и я почувствовала его резиновые твёрдые пальцы, снова ощупывающие каждую мою складочку. — Последний штрих, открой, пожалуйста, ротик, — попросил меня мужчина и посветил туда оказавшимся у него в руках фонариком. — Как тебя зовут, девочка? — спросил он уже обращаясь ко мне.
— Мадина, — вяло промямлила я, одурманенная горем и происходящим осмотром.
— А меня зовут Иван Иванович. Я доктор, — представился наконец-то мужчина. — Ты была когда-нибудь в Москве, Мадина? — с улыбкой спросил он меня.
— Нет, я нигде не была, кроме своей деревни и Архангельского, — испуганно пролепетала я в ответ.
— А теперь ты увидишь весь мир, если будешь послушной девочкой, договорились? — не дожидаясь моего согласия сказал мне Иван Иванович, и уже обратился к вернувшемуся в дом Рафаэлю: — Я её забираю. Через сколько там у вас, вы говорите, электричка? Только сначала переоденься вот в это, — протянул он мне большой пластиковый пакет, в котором оказались трусики и маечка с бантиком, детские джинсы, яркая кофточка, новенькие кожаные ботинки, розовая куртка с натуральным мехом и вязаная шапочка с шарфом из мягкой пушистой шерсти.
— Рафаэль, не отдавай меня! — заплакала я, когда мы уже выходили с Иван Ивановичем из калитки, но мой старший брат не глядя мне в глаза закрыл её за нами, а мы с моим новым спутником дошли до электрички, проехали две остановки и пересели на автомобиль, который всю дорогу до Москвы вёл огромный неразговорчивый мужчина.
Так закончилось детство зачарованной Мадины на окраине мира, и началась история Аюм Сююмбике.
Фото американского фотографа Салли Манн
Глава 2
В длинном глухом коридоре с высоченными потолками толпились девочки примерно одного со мной возраста: я насчитала нас не меньше тридцати. Все разнопёрые и разноцветные, они и вели себя по-разному: кто-то, как я, молча стоял у огромных узких окон, которые тянулись вдоль бесконечной стены, кто-то, замерев, сидел на выставленных рядком низких диванчиках, а кто-то собирал вокруг себя крошечные стайки детей, что-то увлечённо рассказывая. Но была одна общая константа, единый знаменатель для всех этих сбитых в толпу растрёпанных пичужек: даже я своим незрелым взглядом деревенской девочки понимала, насколько красиво был собран и подобран весь этот сброд. Как будто некий тонкий ценитель и знаток прекрасного прошёлся по всем антикварным лавкам, развалам старьёвщиков и комиссионным отделам мира, и откопал в куче грязного забытого хлама неизвестную раннюю картину Боттичелли, осколок этрусской вазы, обрывок японской акварели или изломанный, но подлинный бюст дорической нимфы.
Боковым зрением я ловила на себе брошенные исподтишка взгляды миндально-раскосых, удивлённо-округлых, с сапфировыми хрусталиками, бархатно-мягких и чёрных, как ночные бабочки, в окружении вспугнутых трепещущих ресниц, глаз. Белоснежные руки, или с золотой россыпью веснушек, шоколадные и бронзово-смуглые, теребили и поправляли пружинки огненных кудрей, иссиня-чёрный шёлк кос и пепельно-русые растрёпанные волосы. Все примерно одного роста и примерно одной комплекции мы были близнецами ещё кое в чём, что я поняла только спустя годы. Всех нас объединили и закинули в общий котёл судьбы наша бесприютность, одиночество и беспризорность, пока Гамельнский Крысолов не завлёк своей дудочкой и не привёл нас в этот заколдованный замок Злой Волшебницы.
Прошёл час, второй, третий, наша жалкая толпа редела: девочки заходили в огромную высоченную дверь в конце коридора, когда их вызывали по имени, и больше не возвращались, как будто их поглощала и сжирала тайная комната Синей Бороды. Я, не отрываясь, смотрела в огромный пустынный сад, раскинувшийся на теле старинной усадьбы. В то унылое ноябрьское утро серый безрадостный день уже катился к закату, едва успев родится, и несколько одетых в комбинезоны садовников копали, стригли, подрезали и убирали несметные кусты, деревья и цветы в том зачарованном парке. Между искусственных холмов, пригорков и прудов вились белоснежные дорожки из ракушечника, под пушистыми елями и пихтами приглашали присесть изысканные резные скамейки, словно из моих любимых сказок, а здесь и там, разбросанные в живописном беспорядке, белели одинокими привидениями мраморные притихшие на зиму фонтаны, в которых летом плескались русалки, тритоны и пухлые херувимы.