— Мадина Галеева! — услышала я своё имя и вздрогнула.
Старинная дверь с золотой резной ручкой ждала меня, приоткрыв в лёгком удивлении свою пасть, и я переступила порог, чтобы уже никогда не вернуться обратно.
В гигантском кабинете, которых я никогда не видала прежде, да и где мне это было увидеть, в самой глубине, за резным столом из чёрного дерева сидела тонкая элегантная женщина в тёмном брючном костюме, из которого выглядывала молочная пенка белоснежных кружев шёлковой, под самый подбородок, блузки. Её тёмные волосы были уложены в безупречную раковину гладкой причёски, а с тонких резных мочек ушей свисали перламутровые капельки жемчужных серёжек. Не поднимая глаз от стола, она перебирала какие-то бумаги, делала в них пометки и сразу же печатала что-то на компьютере, мягким светом монитора освещающим её тонкоскулое и тонкогубое лицо. Я стояла у самого входа в комнату, боясь сделать лишний вдох и шаг, а женщина тем временем словно никуда не торопилась и продолжала заниматься своими важными документами, иногда поднимая изящной парящей ладошкой крошечную фарфоровую чашечку, стоявшую тут же, под рукой, чтобы сделать из неё незаметный и безупречный, словно лёгкий поцелуй, глоток, и поставить её с тихим позвякиванием мейсенского стекла обратно на блюдце.
Нерешительно переминаясь с ноги на ногу, я с детским любопытством рассматривала убранство роскошной комнаты. По обеим стенам тянулись высоченные, до самого потолка, полки, туго набитые книгами, и для самых высоких этажей имелись специальные лестницы, ездящие по деревянным рельсам вдоль стеллажей. Помимо уже упомянутого мной громоздкого стола в кабинете рядом с ним стояли старинные инкрустированные полудрагоценными камнями и перламутром пузатые бюро, одно из которых было раскрыто, и я со своего места могла видеть кипы толстых папок и файлов, рядком забившим его тугой пингвиний животик.
Сбоку от них расцветала жёлтыми пионами и пылала алыми драконами китайская шёлковая ширма, а прямо перед столом раскинулись уютные на вид мягкие кресла, обитые старинными тканями с замысловатыми рисунками и крепко стоящие на своих львиных резных лапах.
Ещё раз элегантно поцеловав свою игрушечную фарфоровую чашечку и надменно звякнув ей о тончайшее, как лист бумаги, блюдце, женщина наконец-то подняла на меня свои глаза, положив перед собой очередную порцию бумаг. И тут я встретила её пытливый изучающий взгляд, без малейшей искры человеческой эмпатии и интереса. Как будто все эмоции стёрлись с этого выхолощенного белизной лица. Ни улыбки, ни участия, ни отвращения, ни гнева.
— Как тебя зовут, девочка? — продекламировала она ровным, лишённым малейшего оттенка интонации голосом, как будто в комнате внезапно заговорило радио.
— Мадина Галеева, — еле слышно пробормотала я, ощутив, как моё горло внезапно зажало тисками страха.
— Громче, — всё так же равнодушно произнесла радиоточка губами женщины, пока она начала делать какие-то пометки золотым пером в лежащих перед ней бумагах.
— Мадина Галеева, — чуть более отчётливо промямлила я, как тут меня неожиданно прервал знакомый голос:
— Удивительный экземпляр, Гэлла Борисовна, — вдруг, как чёрт из табакерки, вынырнул из-за расписной ширмы Иван Иванович, явно возбуждённый и чем-то обрадованный.
Теперь на нём были отутюженные костюмные брюки со стрелками, светло-голубая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, с серебряными запонками на тонких докторских запястьях и начищенные до зеркального блеска коричневые ботинки из мягкой телячьей кожи. Даже тогда, ещё не выдрессированная в десятые доли секунды определять по мельчайшим аксессуарам и акцентам в наряде статус и достаток человека, я уже поняла, что передо мной очень богатые люди, которые с лёгкостью купили бы всю мою деревню, если бы она им вдруг для чего-то понадобились.
— Подойди ближе, Мадина, — скомандовала Гэлла Борисовна, и я послушно встала перед её столом рядом с усевшимся в кресло Иваном Ивановичем.