Несколько долгих минут, показавшихся мне несколькими зимними днями, она внимательно и бесстрастно рассматривала моё лицо, пока, наконец-то, видимо, удовлетворившись увиденным, не взяла вновь своими тонкими пальцами любимую чашечку, вскинув вопросительно поверх неё тонкие брови в сторону мужчины.
— Поразительно, какие прелестные самородки можно ещё встретить на нашем Урале! — возбуждённо размахивая руками, начал свою презентацию Иван Иванович. — Гэлла Борисовна, вы только посмотрите на этот тонкий иранский профиль, — возбуждённо схватил он меня за подбородок, чтобы развернуть моё лицо и продемонстрировать женщине мой казавшийся мне всегда обычным нос. — Я не мог спать, когда увидел её в первый раз! — тараторил он всё так же молчаливо и безучастно внемлющей ему Гэлле. — Я всё никак не мог вспомнить, где же я видел эти черты, — с энтузиазмом продолжил он свой рассказ, — пока не нашёл вот это, — с ловкостью циркового фокусника достал он откуда-то из-за спины толстую и потрёпанную временем книгу с лёгкой паучьей бязью на обложке.
Иван Иванович с трепетом положил старинную книгу на стол и начал с благоговейным шуршанием перебирать пожелтевшими страницами, испещрёнными арабскими письменами, пока она вдруг не раскрыла нам, как бабочка крылышки, яркий и затейливый разворот, на котором были изображена принцесса, принц, слуги, кони и птицы на фоне белоснежных с позолотой стен их дворца.
— Вы только полюбуйтесь! — и его гладкий и отполированный, как камешек-голыш в горной речке, ноготь уткнулся в портрет прекрасной персидской принцессы. — А теперь посмотри сюда, Мадина, — прищёлкнул он мне, как дрессированной собачке, пальцами, чтобы я повернулась на звук.
— Действительно, — только и произнесла Гэлла Борисовна, и, видимо, воодушевлённый таким незамысловатым одобрением, мужчина продолжал с ещё большим жаром:
— Сначала я было решил, что это просто нелепое совпадение, глупый каприз природы, ну вы в курсе моей теории, — и женщина едва заметным кивком головы подтвердила знакомство с научными трудами Иван Ивановича. — Потом я всё-таки запросил кое-какие бумаги из архивов, и был приятно удивлён, — потирая тонкими ладонями от нетерпения, продолжал мужчина. — Что вы думаете, я действительно обнаружил след хана Тохтамыша, породнившегося с арабской принцессой в двенадцатом веке, которые продолжили свой род где-то в Оренбургских степях, перебрались за Уральский хребет и разбросали своих потомков по всей нынешней Башкирии, ассимилировавшись с местными племенами.
Всё это время я продолжала стоять, уткнувшись глазами в разворот волшебной книжки, не слишком вникая в суть разговора, но уже представляя себя на месте прекрасной принцессы, одетой в шёлковые шальвары, и с острыми карминовыми сосцами, наконечниками стрел прорезающих идеальные полукружия голых грудок, один из которых аккуратно сжимал двумя пальцами принц.
— Всё это можно было бы принять за бред учёного-антрополога, я понимаю, — с тонкой улыбкой заметил Иван Иванович, — если бы не одна любопытная деталь, которую я откопал в летописях, — театрально прикрыв глаза и сделав значительную паузу в своей речи, выдал нам исследователь, и даже Гэлла Борисовна с немым вопросом в глазах вернула свою чашечку на её законное место на столе.
— Везде как признак их древнего рода упоминается весьма нехарактерный для башкир цвет глаз: тёмно-синий, цвет сойки или ультрамарин, если вам так будет угодно, — подытожил он, театрально замолчав, и я, вдруг почувствовав, что вся комната вдруг погрузилась в безмолвие, прекратила рассматривать красавицу в книжке с бесконечно синими, как у меня, глазами, и испуганно посмотрела сначала на Гэллу Борисовну, а затем и на Иван Ивановича.
— Поразительно, — едва усмехнулась, как полоснула бритвами, своими губами-лезвиями женщина, а ободрённый ей реакцией Иван Иванович закончил свою речь с торжественной интонацией:
— Вот вам моя теория «тупиковой ветки» на наглядном примере, полюбуйтесь! Некогда влиятельный и богатый в генеалогическом плане род разрастается, живёт, достигает своего пика развития и могущества на определённом этапе, пока череда фатальных ошибок, неверных губительных браков и сплошного кровосмешения не разрушает некогда могучее древо, оканчивая его тупиковой ветвью, гнилой и полностью усыхающей, на которой редким и изысканным бутоном расцветает последний в роду самый красивый цветок, которому, увы, суждено быть пустоцветом и завершить на себе всю дальнейшую историю рода. Вы бы только видели, дорогая Гэлла Борисовна, в каком, ээээ, — кинув на меня быстрый взгляд, перешёл на французский достопочтенный Иван Иванович, — la porcherie (фр. «свинарник» — прим. автора) я откопал этот алмаз! Son frère est une dégénéré complet! (фр. «Её брат — полный дегенерат!» — прим. автора) — спустя всего несколько месяцев я уже смогла понимать французский, и при мне больше не переходили на другой язык, чтобы сказать что-то, чего бы не хотели, чтобы я поняла. Но спустя и восемнадцать лет я помню смысл слов Ивана Ивановича…