— Ну что же, весьма любопытно, мой друг, — произнесла Гэлла Борисовна своим низким грудным голосом, и мне показалось, или на самом деле в её интонациях появились живые вибрации?
Затем она встала из-за стола и подошла ко мне, и персидские ковры съели звук её острых каблуков. И хотя в то время я и так находилась в каком-то полусонном-полузастывшем состоянии, отчего воспринимала всё происходящее словно сквозь толстый слой войлока, я почувствовала ледяной холод, исходивший от этой холёной красивой женщины, как будто ко мне приблизился посиневший труп. Гэлла Борисовна встала рядом, и мой взгляд уткнулся в нижнюю пуговицу её элегантного пиджака с двумя перекрещенными буквами “ƆС”. И тут совершенно неожиданно её стальные ледяные пальцы крепко сжали мои виски, ощупывая подушечками пальцев каждый миллиметр поверхности моей головы: затылка, ушей, скул, носа, подбородка и основания шеи. У меня было ощущение, словно цепкие щупальца металлического манипулятора измеряют мои размеры, чтобы расчленить и рассортировать меня по каким-то контейнерам. По всей видимости, удовлетворившись тактильным досмотром, женщина кивнула в сторону Ивана Ивановича:
— Отлично, давайте за ширму, — и, не спрашивая моего разрешения, мужчина взял меня за руку и повёл за расписную китайскую перегородку, где стояло огромное горизонтальное кресло с металлическими ручками-желобами.
— Посмотрите на внешний вид, всё в нетронутом и отличном состоянии, — с видом продавца, рекламирующего свой товар, описывал он своими резиновыми перчатками круги вокруг меня, обращаясь к Гэлле, застывшей тут же безмолвным столбом. — Ни разрывов, ни царапин, ни каких-либо внешних повреждений.
— Отлично, — сухо прокомментировала женщина, удовлетворившись увиденным. — Дальше. Вы точно всё проверили?
— Безусловно, безусловно. Совершенно уникальное строение, одно на десятки тысяч. При уровне интимной гигиены этой семьи вообще поразительно, что она сохранилась в неизменном виде.
— Остальное? — уточнила Гэлла, вперив свой изучающий взгляд в мою яблочную сердцевинку.
— Всё безупречно, — с азартом восточного купца добавил он, чуть ли не причмокнув от удовольствия губами.
— Хорошо. Зафиксируйте и в архив, — словно самой себе пояснила она. — Ну что же, ждём общих анализов из лаборатории, так? — уже потеряв интерес к моему осмотру, прошагала Гэлла Борисовна обратно за свой стол.
— Результаты уже пришли, все показатели идеальны, — крикнул ей через плечо доктор.
Пока я выходила из-за ширмы, Иван Иванович уже скинул с себя свой докторский халат и вальяжно, с полным правом, раскинулся в глубоком мягком кресле напротив Гэллы Борисовны, которая уже снова что-то сосредоточенно писала в раскрытой перед ней тетради.
— Отлично, отлично, — уже более тёплым голосом бормотала она себе под нос, делая какие-то пометки в своём фолианте. — Ну что, думаете изумрудный уровень? — спросила она у Ивана Ивановича, который энергично замахал руками, словно прогоняя невидимого овода:
— Помилуйте, mon chéri! Исключительно алмазный!
— А как же, как вы сами выразились: “dégradation complète” (фр. «полная деградация» - прим. автора)? — опять перешли на французский мои покупатели.
— Только не у неё, только не у неё, — уверенно замотал головой учёный. — Последний бутон. Он расцветёт. И это будет самый прекрасный цветок на этой ветке, вот увидите, — уверенно произнёс он, полуприкрыв глаза, словно уже воображая себе роскошную магнолию.
— Ну что же, я доверяю вашему авторитету, — иронично полуулыбаясь своими тонкими губами, ответила Гэлла. — У нас не так много возможностей для ошибок. Слишком высокая цена, — вздохнула она. — Доверимся вашему чутью и в этот раз.
— Разве я вас когда-нибудь подводил?! — экспрессивно воскликнул Иван Иванович.
— Пока нет. Пока, — утвердительно кивнула Гэлла. — Ну хорошо, давайте решим, что у нас тут с именами… — начала листать она какую-то книгу с золотым обрезом у себя на столе. — Тюркские корни, вы говорите… — бормотала она себе под нос, листая хрустящие страницы. — Ах, вот, нашла, давно хотела это примерить, — подняла она на меня свои холодные глаза, словно оценивая возможности нового наряда для моей фигуры. — Аюм Сююмбике. Отлично, на мой взгляд. И с отсылкой к голубым ханским корням, — подытожила она, записывая что-то золотым тяжёлым пером в очередную папку, лежащую на столе. — Теперь тебя зовут Аюм, ты меня понимаешь? — наконец-то обратила она своё внимание на меня, всё так же молча продолжавшую стоять перед ней.