— Меня зовут Валентина Сергеевна, и я буду вашей нянечкой. Это твоя кровать, Аюм, ты должна её будешь застилать каждое утро сама, договорились? — провела она ладонью по набивному покрывалу в тон цветочным обоям. Я молча кивнула в ответ. — Если я найду хоть одну складочку и морщинку на покрывале, то ты будешь наказана, хорошо? — снова мой послушный кивок. — Покрывало надо на ночь снимать с кровати, аккуратно сворачивать, и убирать вот в этот шкаф, — подошла она к большому широкому деревянному гардеробу, занимавшему почти полностью полстены, распахнув в нём гигантские, как городские ворота, дверцы.
— Смотри, в шкафу есть отделения, — ткнула Валентина Сергеевна в деревянное нутро. — Для каждой воспитанницы — свой собственный отсек, как будто шкафчик в шкафчике, — попыталась она пошутить с кривым подобием улыбки, но в её исполнении это вышло так же грустно и уныло, как скрип открываемой чердачной двери. — Вот это отделение будет только твоим, видишь? — продемонстрировал она мне мой маленький кусочек собственности со штангой и полками. — Вот здесь будет висеть твоя одежда: повседневные платья и выходной костюмчик, — на вешалках висели три тёмно-серых платья, и отдельно, сдвинутый вбок, словно подчёркивая свою исключительность — комплект из короткой юбочки в шотландскую клетку и белой блузки. — Платье ты должна менять каждые два дня, а выходной костюмчик мы будет одевать только по воскресеньям и по праздникам, когда тебе скажут, договорились? — продолжала она монотонным голосом перечислять бесконечный свод правил. — На твоей одежде не должно быть ни пятнышка, и если ты её испортишь, то будешь наказана, хорошо? — я только молча кивала в ответ, боясь спросить про суть наказания.
Потом Валентина Сергеевна спустилась на уровень ниже, представив моему взору маленькие чёрные туфельки на плоском квадратном каблучке:
— Это твоя обувь, ты её должна тщательно чистить, и если я увижу на ней грязь и разводы, то за это ты тоже будешь наказана. На этих полках, — начала она выдвигать деревянные ящички, — в первой — твои трусики и маечки, которые надо менять каждый день. Во второй — гольфы и колготки, и в третьей — твоя ночная рубашка на неделю.
Я стояла притихшая, запоминая весь этот распорядок: раньше мне не приходилось менять каждый день бельё, носки, или ночную рубашку. Вся моя одежда в деревне сменялась по мере загрязнения, что обычно занимало у нее несколько недель, а носки я носила до того момента, когда из-за дыр их уже не было смысле носить дальше. Что касается системы наказаний, то у моей вечно полупьяной матери Катычи все подзатыльники и пощечины были случайными и бессистемными, отчего я никогда не могла быть уверена, что не получу очередную порцию колотушек просто под плохое настроение. Глядя на серое лицо Валентины Сергеевны я понимала, что хотя она и говорит ровным спокойным голосом, её виды наказаний могли быть страшнее и гораздо изощрённее тех, к которым я привыкла.
— Ты всё поняла, Аюм? — высоким надрывным голосом подытожила она, словно хотела вбить мне эти правила в мозги.
— Да, Валентина Сергеевна, — тихо ответила я, уперев свой взгляд в деревянно-глянцевый, как обожжённый леденец, пол.
— Хорошо. Очень хорошо, — сладострастно повторила нянечка, и повела меня дальше знакомить с новым домом. — Вот здесь у нас находится туалетная комната, — распахнула она маленькую, обитую обоями дверцу, и я очутилась в сверкающей плиткой ванной, где в одном углу стояла белоснежная огромная ванна на ножках, а в другом — переливался снежным боком унитаз. — Ты умеешь пользоваться унитазом? — задала мне Валентина Сергеевна справедливый вопрос, и я, испуганно глядя на неё снизу вверх, пролепетала одеревеневшими губами:
— Нет…
— Ну что же, этого стоило ожидать, — явно не в первый раз столкнулась с подобной ситуацией нянечка, и удовлетворённо продолжила, словно только и ждала этого момента. — Итак, здесь всё просто: сначала мы высоко-высоко задираем свою юбочку, — и к моему изумлению, встав перед унитазом, она стала поднимать подол своего платья, пока я не разглядела её исподнее, перетянутое резинкой дешёвых колгот. — Потом мы стягиваем с себя трусики, — и Валентина Сергеевна спустила вниз свои хлопковые объемные трусы, продемонстрировав мне застиранную серую ластовицу и неравномерно заросший клочками волос с проседью лобок. И пока я молча продолжала смотреть на её жалкий взъерошенный куст, она, взгромоздившись своими увесистыми дряблыми ягодицами на деревянный полированный ободок, с явным наслаждением помочилась в крошечный детский унитаз, прикрыв глаза и тяжело дыша. — Вот так, — через несколько минут закончила она своё обучение, мутным взглядом уставившись на меня, словно пытаясь вспомнить, кто я такая. — Теперь открываем маленький кранчик, — и тут я увидела небольшой рычаг в стене, — совсем несильно, чтобы напор воды был небольшим, и смываем всю гадость, — Валентина Сергеевна даже привстала, чтобы я смогла разглядеть хрустальную журчащую струйку у неё между ног. — Затем берём и отрываем кусочек туалетной бумажки от рулона, — протянула свою всю в артритных узлах руку к латунному штырьку, — и аккуратно вытираем оставшиеся капельки, — и её ладонь уткнулась в норку между её разомкнутыми ляжками, а из полуоткрывшегося рыбьего рта вырвался последний тихий, с пристаныванием, вздох. Легкая судорога коротким замыканием передёрнула порозовевшее лицо нянечки, после чего смятая бумажка с тёмно-жёлтыми пятнышками полетела в унитаз. — Ну вот, — удовлетворенно произнесла Валентина Сергеевна, дёргая за гладкую латунную грушу на конце цепочки, — а теперь смываем, вот так!