Мягко упав на бок, Асва трогала подбородок. Я наклонился, она обняла, умывая. Ее легкие, бархатные лапы на моей шее - трудно поверить, что они могут быть орудием убийства. Меня пленяла непринужденная грация, с какой жена ласкала когтями мою голову - и теми же когтями она рвала живот газели. Именно эти нежные ласки смерти привлекают меня к Асве, и я награждаю любимую сторицей, отвечая ей любовью на любовь. А мои когти не менее остры, чем ее, я столь же опасен, как она, родившаяся дикой и свободной.
Каждый из нас - сочетание Добра и Зла, Жизни и Смерти. Извечный "Инь-Ян". Я - Зло для травоядных, они всегда видят во мне свою погибель. Я - Добро для Асвы и детей, я люблю и оберегаю их. Асва смертоносна, но также несет в себе женское начало, семя Жизни. И мы дали жизнь нашим детям. Мир - постоянное движение, вечное танго двух великих составляющих - Света и Тьмы.
Подруга, далекая от глобальных философий, получала удовольствие иным образом - чистила мой нос. Мы лизали друг другу языки, мурлыкали, и нежились в лучах любви.
Раздался протяжный стон льва - нас как ветром сдуло с берега.
Глава 21 - Свидание со Смертью
Цивилизация вгрызается в Природу железом зубастых ковшей. Гусеницы бульдозеров и экскаваторов тупо, с леденящим душу безразличием пережевывают кромку берега, траву, песок и воду, оставляя после себя безобразное, однородное месиво. Машины ползают как огромные, уродливые насекомые, утюжа злосчастный берег. Ничем не заглушаемый, грохот и лязг тяжелой техники расползается на много километров. Отсутствие кабин водителя говорило, что вся эта строительно-разрушительная армада управляется с диспетчерского пульта.
Я с грустью вспомнил, что как раз там, на изуродованном берегу было гнездо. Птица храбро защищала его от зебр и гну, раскрывая веером черно-белые крылья, и животные обходили ее гнездо, которое находилось прямо под ногами, тогда как любому гну достаточно было ступить раз, чтобы смять и яйца, и саму птицу. Мы тоже часто ходили вокруг, нам нравилось смотреть, как отчаянно эта не очень крупная птица бросается на нас и всех подряд, оберегая свое пристанище. Мы ее не трогали.
Дети рассматривали машины с настороженным любопытством - ничего подобного ранее им видеть не доводилось.
"Что за звери?" - спросил Рай.
"Мертвые, сильные-сильные, тупые. Бегают плохо". - рассказал я, адаптируя свои мысли о технике к животному разуму детей. Живое для нас делилось на категории: "живое-съедобное" - те, кого можно догнать, убить и съесть; "живое-опасное" - те, от кого надо удирать, "живое-безобидное" - на этих можно вообще не обращать внимания. Мертвое могло быть "опасным", как "мертвый удав" либо "безобидным", как мои киберящерицы, но всегда означало "несъедобное".
"Опасные?" - вопрос был от Мррн. Насчет опасностей она неизменно спрашивала первой.
"Опасные - если полезешь к ним сама. Их направляют двуногие. Сами они равнодушны ко всему. Просто держись от них подальше".
Запрыгнув на термитник, Рай осмотрелся.
"Где же добыча? - вытянулся он в недоуменной позе. - Кого есть будем?"
Где появляется человек и машины, оттуда уходят звери. Уходим и мы, нам здесь больше делать нечего - все газели разбежались. А люди еще и удивляются: почему некоторые виды животных покидают веками обжитые места? В первую очередь, потому, что условия жизни меняются с обычных-привычных на невыносимые. У меня уже начали болеть уши от воя моторов и лязга ковшей. Попытки прижать уши не спасали чуткий слух. О каком спокойном отдыхе и сне может идти речь? А во-вторых, как только что заметил Рай, вся наша еда - тю-тю. Мы жили на большом, хорошо изученном, пустом охотничьем участке. Когда эта стройка закончится, возможно, копытные вернутся, а пока голод гонит нас с обжитой территории на незнакомую, но "мясную".
Полдень. Спрятаться от Солнца негде. Лежим, слушая недовольное урчание наших пустых желудков. Чувство голода усугубляется незнанием местности и плохой ориентацией в высокой траве. Асва высматривает добычу, но ее глаза на уровне верхушек зарослей, и очень мешают волны густого жара, идущего от нагретой земли.
Я вспоминаю сурикатов и пытаюсь повторить их стойку. Сквозь дрему все видят, как я медленно привстаю, держа спину прямо и ловя равновесие. Это трудно, но мне удается поднять голову выше травы. Покачиваясь, оглядываюсь, словно вынырнув на поверхность волнующегося травяного моря. Заметив размытые темные силуэты буйволов, прищуриваюсь, на глаз определяя расстояние. Спина устала, непривычная к таким акробатическим номерам, я опускаюсь прямо на Асву. Выскользнув из-под меня, она спросила с интересом: