Всю жизнь, до и после войны, я работал на строительстве. Еще подростком, когда трудился у одного человека, заменившего мне отца, я научился использовать взрывчатку для демонтажа зданий. Армия обучила всему остальному.
Все годы, пока я работал на самых разных стройках в Нью-Йорке, я закладывал в здания бомбы. Тротил и напалм, с которыми, на мою беду, пришлось слишком хорошо познакомиться.
Мне хотелось бы самому взорвать их, но раз уж ты читаешь эти строки, значит, недостаток смелости да и сама жизнь рассудили иначе.
К этому письму я прилагаю список адресов заминированных зданий и инструкцию как их взорвать вместо меня. Сделаешь это — значит, отомстишь за меня. А нет — выходит, останусь одной из жертв войны, которые так и не узнали справедливости.
Советую выучить наизусть адреса и технические данные, а потом уничтожить это письмо. Первое здание находится в Нижнем Ист-Сайде на Десятой улице, на углу с авеню Д. Второе…
На этом письмо обрывалось. Капитан тоже побледнел, дочитав его. Он положил бумагу перед собой на письменный стол, поставил на него локти и закрыл лицо руками. Его голос прозвучал приглушенно. Он все еще пытался убедить себя, будто прочитанное — неправда.
— Мистер Уэйд, это ведь могли написать и вы сами. Кто мне докажет, что это не очередная ваша липа?
— Тротил и напалм. Я проверил. Никто не упоминал о них, ни на телевидении, ни в газетах. Следовательно, эта деталь еще неизвестна журналистам. Если подтвердится, что взрыв произведен с помощью именно такой взрывчатки, мне кажется, это будет достаточным доказательством.
Рассел посмотрел на Вивьен. По-прежнему бледная, она, казалось, не могла прийти в себя. Все в этой комнате думали об одном и том же. Если то, что написано в письме, правда, значит, война началась. И человек, развязавший ее, один обладал мощью небольшой армии.
— Есть еще одна вещь, только не знаю, будет ли она вам полезна.
Рассел Уэйд снова сунул руку во внутренний карман пиджака, и на этот раз достал фотографию в пятнах крови и протянул детективу:
— Вместе с письмом Зигги дал мне вот это.
Девушка взяла снимок, посмотрела, и вдруг ее словно током ударило.
— Минутку. Сейчас вернусь.
Она бросилась вон из комнаты и исчезла в коридоре, не оставив Расселу и капитану Белью времени спросить, куда и зачем спешит.
Уже через минуту она возвратилась с желтой папкой в руках. Между кабинетом капитана и ее рабочим местом лежал всего один лестничный пролет. Она закрыла дверь и подошла к письменному столу.
— Пару дней назад во время демонтажа здания на Двадцать третьей улице в пространстве между стенами обнаружили труп. Вскрытие показало, что он находился там примерно лет пятнадцать. Никаких примечательных следов не нашли, кроме вот этого.
Рассел не сомневался, что капитан уже в курсе дела, поэтому понял, что детектив Вивьен Лайт излагает эти сведения специально для него, а значит, не забыла о договоренности.
Девушка продолжала:
— На земле рядом с трупом мы нашли бумажник и в нем — два снимка. Вот они.
Она передала капитану черно-белые увеличенные фотографии из желтой папки. Белью несколько секунд рассматривал их, а потом Вивьен передала ему снимок, который только что показал Рассел.
— А вот этот Зигги передал Уэйду.
Взглянув на него, капитан не удержался от восклицания:
— Боже праведный!
Он переводил взгляд с одного снимка на другой, словно не в силах остановиться, и наконец протянул их Расселу.
На одном из них парень в военной форме стоял возле танка, наверное, во время Вьетнамской войны. На другом тот же парень в гражданской одежде протягивал к объективу толстого черного кота, у которого, похоже, недоставало одной лапы.
Рассел понял, почему детектив Лайт принесла желтую папку и почему так удивился ее начальник. Парень с черным котом на снимке, найденном возле трупа пятнадцатилетней давности, оказался тем же самым, что и на снимке, который Зигги Стардаст передал ему перед смертью.
Я— Господь Бог…
Едва преподобный Маккин открыл утром глаза, как эти три слова вновь зазвучали в его сознании, словно бесконечно повторяющаяся магнитофонная запись. До вчерашнего вечера у него еще сохранялась где-то в душе крохотная надежда, что все это бред какого-то обезумевшего, самоуничтожающегося больного разума. Но его собственный разум и инстинкт, которые обычно конфликтуют друг с другом, сейчас хором твердили ему, что это правда.