А может быть, я сижу за столом в своей старой комнатке и на самом деле ничего не происходит, я просто на ходу придумываю все это. Даже не записываю, чтобы ненароком не предать то, во что я так искренне верю, что я так нежно люблю. Чистая тетрадь, в которой могли бы появиться эти строки, лежит нетронутой в верхнем правом ящике стола, я не пишу в ней, но моя верная настольная лампа включена, потому что я очень люблю сидеть при ее свете. Просто сидеть, положив подбородок на руки, – и придумывать все то, чему никогда не суждено сбыться.
А иногда я снова и снова выбегаю на ничейный балкон самого последнего этажа в высотном доме по соседству и вижу, что там больше нет перилл. В свое время я была частым гостем в этом месте – и во сне, и наяву – но никогда еще не видела его таким, и теперь мне кажется, что я оказалась там впервые. Балкон имеет одну закрытую стенку, напротив нее проем, огороженный периллами. Так вот, я поднимаюсь на последний этаж, распахиваю дверь и вижу, что перилл нет и стены нет тоже, есть только ровный бетонный прямоугольник открытого пространства. От страха я обливаюсь холодным потом, прижимаюсь спиной к двери и медленно понимаю, что лестницы отсюда вниз тоже больше не существует: она была выстроена только для того, чтобы в один прекрасный день я поднялась сюда, и теперь, когда она выполнила свое предназначение, ее не стало. Там, за дверью за моей спиной, только огромный вертикальный коридор с холодными стенами, спирально покрашенными темно-синей краской и побеленными растрескавшейся, частично отвалившейся побелкой. Назад дороги нет. Кажется, я обречена провести остаток своей жизни на этой бетонной плите, потянувшей свою шершавую ладонь прямо в небо. В это пасмурное, набухшее, наводопевшее небо. Нет ничего более непостоянного, более капризно-прихотливого и более прекрасного, чем небо. Оставленная им на этом краю света, я признаю его правоту – и плачу за нее, плачу собой. А ветер, обжигающе-ледяной ветер этого неба, треплет мои волосы. Так безучастно, как, наверное, трепал бы тоненькие ветви березы...
Предусмотрительно оглянувшись по сторонам, я осторожно, чтобы не потревожить редких утренних прохожих, отделилась от тени широкого фонарного столба. Я оказалась на хорошо знакомой мне трамвайной остановке: отсюда я ездила в университет. Я все-таки осмелилась предпринять вылазку в Реальность и теперь видела, что здесь действительно могло пройти пять лет: изменения были налицо. Старый коричневый ларек с ребристыми стенками, по непонятным причинам весьма погнувшимися в последний День города, сменил хорошенький беленький магазинчик на настоящем фундаменте. Такое чудо даже разрисовывать маркерами было бы стыдно, не то что корежить. Остановку, вымощенную красно-коричневой тротуарной плиткой, теперь защищал полупрозрачный синий навес. Раньше остановка представляла собой неглубокую яму, в которой после дождя собиралась вода. Трамваи, подъезжая сюда, становились чем-то вроде венецианских гондол, хотя лица у людей внутри были совсем не венецианскими.
Дом на противоположной стороне проспекта наконец-то достроили, сдали и даже уже заселили. Двое рабочих, балансируя на стремянках, прилаживали к карнизу большую вывеску с надписью «Аэола».
Деревья вдоль проспекта были все те же. Старые, поздно пробуждающиеся от зимнего сна и рано теряющие листву, весной и осенью они были похожи на скверные театральные декорации. Постоянно подрезаемые ветви покрылись узлами, длинные тонкие прутья торчали во все стороны, но из почек и даже сквозь кору проросли молодые листья. Значит, сейчас здесь, как и в Аскаре, весна. Хорошо…