Пощекотав себе нос прохладным утренним воздухом, я уселась на скамейку под навесом. При инвентаризации содержимого моих карманов нашлось немного денег и древний проездной билет. Я провела по нему ладонью, и он превратился в новый. Оставалось только дождаться трамвая.
На самом деле, это здорово, когда у тебя есть проездной билет: ты можешь куда-нибудь поехать как будто бы бесплатно, пользуясь добротой старого городского трамвая... Кстати, вот и он. Знакомая желто-красная морда показалась из-за поворота. Нет, без шуток, я действительно знала этот трамвай, я неоднократно ездила на нем, и свежая краска, обновившая внешний вид, не могла замаскировать его. Даже табличка над лобовым стеклом, обозначающая маршрут трамвая, была все та же. И дребезжал он тоже по-прежнему – так, словно в его утробе перекатывались пустые консервные банки.
Трамвай остановился. Двери распахнулись так резко, словно кто-то рванул их в разные стороны. Я поднялась в салон. Внутри трамвая было несколько пассажиров. Я устроилась на сидении у окна, показала проездной билет кондуктору и теснее прижалась к боковой стенке. Откуда-то снизу поднимался теплый воздух. Это было именно то, чего мне сейчас не хватало.
А еще очень-очень хотелось открыть рюкзак, где тоже было бы тепло и где пахло бы домом, но не Аскаром, а моим настоящим домом, навсегда оставшимся где-то в прошлом. Этот запах был бы особенно заметен в этом полупустом трамвайном салоне, выкрашенном серо-голубой краской. Достать бы сейчас какой-нибудь учебник, уткнуться в него и так доехать до университета… Но рюкзака у меня больше не было. Да и изображать добросовестную студентку было бы нечестно.
Трамвай тяжело стучал по рельсам. Дверцы хлюпали на каждой остановке, выходили пассажиры, доехавшие до пункта назначения, входили новые. На место рядом со мной присела старушка в белой вязаной шапочке и зеленом пальто. К животу она обеими руками прижимала старую дерматиновую сумку, потертые, облупившиеся складки которой напоминали лицо ее хозяйки. Окна запотевали, и я протерла стекло рядом с собой, чтобы видеть свой город, нервно пробегающий мимо. Время от времени в проемах между домами появлялось солнце, и тогда на пыльный пол трамвая ложились желтоватые тени, приглушенные испариной на окнах.
Люди менялись, все входя или выходя. Я подумала о том, что никто из них ничего не знает обо мне. Даже если я сейчас изображу на своем лице самое трагическое выражение, на какое я только способна, никто из них не подойдет ко мне, не спросит, что случилось, не посочувствует и уж тем более не предложит свою помощь. И это, как ни странно, будет правильно: ведь я сама, вечно поглощенная собой, никогда не обращала внимания на других людей, а если и обращала, то лишь машинально констатировала факт выражения того или иного лица, промелькнувшего в толпе и выхваченного моим случайным взглядом из череды прочих лиц. Как же я хотела рассчитывать на сочувствие, если сама никогда не проявляла его?.. Впрочем, я ни на что и не рассчитывала. Одиночество стало для меня чем-то привычным и совершенно нормальным, обыденным и вполне естественным. Я прекратила все попытки преодолеть его, считая их заведомо бесплодными.
Я никогда не хотела быть счастливой. Я себя знала: если бы я обрела счастье, боязнь потерять его ни за что не позволила бы мне забыться и в полной мере наслаждаться им. Я из тех людей, которые, живя одним мгновением и беря от настоящего все, что можно, все же подсознательно думают о завтрашнем дне – и боятся его. Таки люди обычно очень молоды душой и поэтому верят в будущее, и лишь немногие из них в конце концов понимают, что там, за зыбкой гранью между «сегодня» и «завтра», на самом деле ничего нет. Но, подобно тому, как отсутствие каких бы то ни было принципов это тоже принцип, я, не желая быть счастливой, все-таки была счастлива. Я была свободна. Я верила, что готова ко всему, что бы ни преподнесла мне судьба. По-моему, это и называется «чувствовать вкус к жизни». И откуда во мне бралась эта сила, что, мучая, выматывая, жестоко истощая меня, все же связывала меня с жизнью – да так, что с каждым днем эта связь становилась все прочнее? В конце концов она так притянула нас друг к другу, что мы стали едины. И что ее больше привлекало во мне: моя наивность, моя доверчивость ей или мое упрямство в достижении того, чего я хочу, - в исполнении желаний, внушенных мне кем-то иным?.. Я сама не знаю, откуда приходила ко мне эта сила и почему она приходила именно ко мне. Но мне нравилась, что она была – моя маленькая тайна, мой маленький секрет. То, чего не знают – и никогда не узнают обо мне все эти люди.