И ничего страшного не произошло.
Не произошло ничего вообще. Кольцо мирно поблескивало на безымянном пальце моей левой руки. Смотрелось оно отлично.
Уже через несколько минут я спешила в универ по обледеневшему за ночь асфальту. Проезды между домов были узкими, я шла словно по дну каньона. Иногда из-за отвесных утесов зданий выглядывало огромное огненно-красное солнце. Оно висело еще очень низко, поэтому казалось, что оно совсем рядом, до него можно дойти пешком. Ну, в крайнем случае, доехать на автобусе.
Спешила я в университет зря. Преподавательница заболела. Но по расписанию у нас было еще три пары, поэтому возвращаться домой не было смысла. Девчонки пошли договариваться с кем-то, чтобы нам заменили пару, но заранее было ясно, что из этого ничего не выйдет. Поэтому, вместо того чтобы отправиться вместе с ними, я поднялась на последний этаж корпуса и, забравшись на лестницу, ведущую на чердак, уселась на ступеньки. Можно было бы посидеть в буфете, но буфет был еще закрыт. Да и здесь было совсем не плохо: лестница была чистой, в большое окно светило солнце. Я собиралась сделать то, на что не хватило времени вчера, – домашние задания по оставшимся на сегодня предметам. И мне уже почти удалось с головой уйти в это занятие, как вдруг двойной стук каблуков, раздававшийся неестественно громко в стенах тихого здания, привлек мое внимание. По лестнице поднимались Вера и Маша.
- Эй, Лиз, что это ты там делаешь? – спросила Вера.
- Сижу. Так что, нам не перенесут занятия с четвертой пары?
- Не-а. Полтора часа дурака валять...
Девушки процокали мимо меня и вышли в коридор. Я снова уткнулась в тетрадки – делать-то все равно было больше нечего… И тут мне стало очень обидно. Я вдруг заметила – да, заметила, иначе не скажешь – что сижу одна на лестнице с тетрадками по учебным предметам. Кто-то из девчонок пошел курить, группа наверняка отправилась в кафе на другой стороне улицы – благо до его открытия оставалась всего четверть часа. Эти две куда-то пошли вместе… И никто не позвал меня с собой. Никто даже не вспомнил обо мне.
Допустим, я никогда не была душой компании. Но, хотя с учителями и большей частью класса я не ладила, в школе у меня все же были друзья, да и во дворе всегда было с кем погулять. А теперь я почти ни с кем не общалась.
У меня никогда не получалось в полной мере приспособиться к этому миру. Что-то все время было не так, что-то тянуло, томило, мучило. Когда вокруг были друзья, было легче. Они заглушали во мне это чувство… Это чувство неприобщенности. Но со временем у моих друзей появлялись другие друзья, да и встречаться мы стали реже – в основном, переписывались в социальных сетях, редко выбираясь на улицу. Все это не казалось мне таким уж страшным – до определенного момента… До того, как уехала Настька.
Мы были подругами с младшей школы. Я была старше на год, но это нам не мешало. Лет в двенадцать-четырнадцать мы были не разлей вода, как это всегда бывает в таком возрасте. А потом… не знаю. Все как-то изменилось. Мы стали друг с другом скучать. Наверное, если бы она не перевелась в другую школу, наша дружба закончилась бы еще хуже. Но и расстались мы скверно: «Ну, что, пока?..» - «Ну, пока...» - «Напишешь мне?» - «Конечно. Может, на следующей неделе сходим куда-нибудь?» - «Может...» И все. Мы переписывались, но мы все равно уже расстались. Ушли друг от друга на все четыре стороны.
Иногда у меня появлялось противное ощущение, что Настька совсем ни при чем, а виновата во всем только я. То есть, мне казалось, я могла сделать что-то, но не сделала. Может быть, именно поэтому я не заводила новых друзей. Родители, естественно, не понимали, в чем дело. У меня же своя комната, готовый завтрак утром и горячий обед после занятий, хорошие, всегда чистые, поглаженные вещи, свободное время по вечерам… Все, что нужно. А у меня физиономия кислая.
Помню, как-то вечером, закончив с домашней работой, я выключила свет, но почему-то не поспешила забраться в постель, хотя было уже довольно поздно. Я подошла к окну, взглянула в него. Светлые окна соседнего дома гасли одно за другим. И по мере того, как темнее становилось во дворе, все громче и увереннее доносилась через приоткрытую форточку песня. Разрозненные голоса и неровный бой гитары. Я слушала песню, исполняемую неумело и трогательно, и вдруг поняла, что я завидую людям, собравшимся там, в темноте. На секунду мне сильнее всего на свете захотелось быть среди них, и от этого желания все мое существо сжалось, превратилось в один скрученный обнаженный нерв, который ощущает боль от любого, даже самого нежного прикосновения.