Мне кажется, я тонула в смехе – своем собственном, Мартина, Саго. Я смеялась и плыла в чем-то темном и безграничном, а навстречу мне падали маленькие, но очень яркие, сияющие капельки всех возможных оттенков. Цветные звезды. Неверное, я тоже была звездочкой, летящей им навстречу. Куда я летела? Куда летели мы все? У каждой был свой путь, и это было правильно.
Вдруг Саго потерся о мою руку.
- А с тобой весело, Гостья, - сказал он.
Мы возвращались в отличном настроении. Я так и не наломала еловых веток, но это было не важно. Саго и Мартин проводили меня до подъезда.
- Мы пойдем, - сказала моя тень.
- Ладно, - ответила я.
- Иди, я сейчас догоню тебя, - сказал Саго.
Мартин кивнул и исчез. Мы остались наедине. Я. И Саго.
Белый волк с безумно-голубыми глазами.
- Нам правда нужно идти, - сказал он.
- Я понимаю. Мартин сказал же.
- Тогда я пойду, Гостья.
- Хорошо, - я не знала, какими еще вопросами можно хотя бы на минуту задержать его. - До встречи?
- До встречи, - ответил он нехотя.
Какое-то время мы молчали. И вдруг я окликнула его:
- Послушай!..
Волк хрипло рассмеялся, словно затявкал.
- Ну что, Гостья?
Мне стало неловко.
- Знаешь, Мартин говорил мне, что мой мир – это своего рода тюрьма.
- Да, это так. Вероятно, именно поэтому здесь рождается так много философов и поэтов, - волк усмехнулся. – Извини. Так о чем ты хотела спросить?
- В этом мире все тени – живые существа?
- Нет, конечно. Тени – это просто тени. Беглецы заточены только в некоторых из них. Через другие, пустые, можно спокойно перемещаться. Так делают Густав, Виктор и Клайд. Я тоже так делаю иногда. А что?
- Те беглецы, которые превратились в тени, кем они были раньше? Они же кем-то были?
- Кто – как, - Саго присел на снег. – Каждый по-своему.
- А кем были вы с Мартином?
- Мартин – не знаю. Я встретил его уже здесь. А я… Да никем я не был. В этом-то и была проблема.
- А за что Мартина превратили в тень? Ты знаешь?
Саго отвернулся.
- Я не спрашивал. Но это не важно. Иногда не нужно делать ничего особенного, можно просто быть собой, и уже одно это окажется неприемлемым для Реальности. Есть те, кто, попавшись, послушно отбывает свой срок заключения. А некоторые, как Мартин, сбежали из-под наблюдения. Но таким труднее.
- Почему?
Саго задумался. Начинался снег. Я молчала, ожидая продолжения.
- Понимаешь, Гостья… Реальность реагирует только на проявления гостей и беглецов. Если ты ведешь себя как обычный человек, она тебя не трогает. Если ты сумеешь бездействовать, тебе не придется прятаться и скрываться. Но мы – не можем… Мы существуем в зазоре между светом и сумраком. Мы тени, живущие в тени. Такова наша сущность. Я не виноват в том, что родился таким. Противостоять чему бы то ни было у меня в природе. Я вечный беглец. Но я хотел бы отыскать мир, который стал бы для меня домом.
- Спасибо, Саго.
Он улыбнулся, насколько это можно было сделать, имея собачью морду, и встал.
- Не за что, Гостья. Это все, что ты хотела узнать?
Я кивнула.
- Тогда до встречи.
- До встречи!
Я не стала дожидаться, пока он исчезнет. Повернувшись, я вошла в подъезд. Предстояло возвращаться на круги своя – так поступает все в этом мире, даже если не осознает этого.
Мартин и Саго – они были такими разными и такими странными. И все же при мысли о них у меня на душе становилось теплее. Несмотря на то, что я пока не очень хорошо понимала их, мне был очень хотелось, чтобы они остались со мной – куда бы мне ни пришлось отправиться. Что бы ни случилось.
Глава 9. Всадник без башни
И приходилось терпеть, опускать глаза к земле, чтобы не видели твоей ненависти. Или поворачиваться и уходить, чтоб не видели слез... Только однажды не удержалась.
Ник Романевский. Отягощенные счастьем
Стоило мне только переступить порог квартиры, как я почувствовала: в воздухе пахнет бедой. Навстречу мне из кухни выскочила мать:
- Где ты шлялась? Ты хоть представляешь, сколько сейчас времени?..
Если честно, я плохо представляла себе, сколько сейчас времени, однако подозревала, что немало. Стараясь держать себя в руках, я раздевалась. Готовилась к предстоящему моральному бою. Скорее даже, к целой моральной атомной войне.
Мать кричала, стоя в коридоре. Она ненавидела, когда я отмалчивалась. Ей было проще, когда я, уподобляясь ей, тоже впадала в истерику и начинала орать. Потом можно было на вполне законных основаниях обижаться на меня, бросать в мою сторону уничтожающие взгляды и всеми возможными способами демонстрировать свое презрение. Однако я не часто могла доставить своей маме такое удовольствие. У меня почти никогда не было на душе того, что я могла бы сказать ей.