***
— Мой султан… — кошкой ластилась к нему удовлетворенная Махидевран. — Я так скучала, мой Повелитель…
— И я, — машинально теребя ее локон, отозвался Сулейман. Мысли его витали далеко — далеко от Гюльбахар и ее признаний. — Как сын? Как мой шехзаде?
— Он так скучал по отцу, — льстиво поведала баш — кадина. –Только и спрашивал, что о Вас, да о Валидэ Султан.
— Как его обучение?
Махидевран замялась. Ей стыдно было признаваться в том, что шехзаде невозможно заставить учиться. Он сбегает от учителей, он рвет книги, разливает чернила и вредит как только может. И она, мать, не может призвать его к порядку!
Но султан смотрел так пронзительно, что пришлось сознаться.
И грянула буря!
— Махидевран! — раненым бизоном ревел султан. –Да как ты можешь?! Он — наследник великой династии Османли, а ты не уделяешь внимания его образованию и воспитанию. Что значит — заставить не можешь?!
Махидевран не выдержала столь бешеного напора и разрыдалась. Султан немного остыл и махнул рукой на плачущую баш — кадину.
— Иди к себе. Завтра мы продолжим этот разговор.
— Повелитель?! — пораженно подняла на него заплаканные глаза Махидевран.
— Иди к себе! — стало понятно, что это приказ. А приказы султана не обсуждаются.
— Как скажете, мой Падишах, — с застывшим лицом баш — кадина поднялась с постели и, пятясь, покинула покои султана. Ее трясло от гнева, но она старалась этого не показывать. Пусть!
Султан не просидит долго на троне, вскоре она станет регентом маленького Мустафы, а ее любимый — истинная любовь, не то, что Сулейман! , — ей в этом поможет!
От этих мыслей на лице Махидевран появилась торжествующая улыбка. Столь подходящая по статусу баш — кадине.
— Уже скоро… — забывшись, мечтательно прошептала она.
***
Ибрагим лежал в полной темноте и ждал. Ждал, когда в его покои (новые покои, взамен украденных султаном для мерзкой русской рабыни!) придет та, без которой он скучал долгие месяцы.
-Моя госпожа…-мечтательно прошептал грек.
-Ибрагим…-нежный сладкий голос донесся от порога. –Я здесь, любимый мой…
-О, моя Луноликая! — грек, не помня себя, подхватился с ложа и кинулся на встречу закутанной в покрывала женщине. –О…
-Не надо слов…-прошептала она, приложив палец к его губам. –Просто люби меня… Я так долго тосковала вдали от тебя!
Влюбленные старались сдерживаться, старались не привлекать внимания застывших под дверьми покоев служанок, но им плохо это удавалось. С долей зависти уставшие за день девушки слушали тихие довольные вскрики мужчины и сладострастный взвизг женщины, пришедшей к пику страсти раньше своего возлюбленного.
-Госпожа завтра будет в хорошем настроении, — тихо прошептала белокурая рабыня на ушко своей подруге. — Еще бы, ее так сладко любят!
-Интересно, кто он, — тихонько хихикнула вторая.
-Ну не евнух, это точно! — с этими словами девчушки еле слышно рассмеялись. Слово снова взяла белокурая:
-Почему не евнух? Говорят, Сюмбюль умеет делать наложницам такое, после чего они на обычных мужчин и смотреть не хотят!
-Правда? — заинтересованно посмотрела на нее подруга. –Не врешь, Айбиге Хатун?
-Фирузе, когда бы я тебе врала?! Самой охота попробовать … Но он все-таки главный евнух…
-Ох, Айбиге, какая разница — главный или не главный… Не с нашей Госпожой евнухов совращать! У нас нет на это времени, мы рабыни! Это только ей можно наслаждаться…- с горечью сказала шатенка. –О! Молчи. Они затихли, скоро она придет!
В покоях женщина последний раз содрогнулась под греком и устало поцеловала возлюбленного в губы.
-Мне пора, мой лев…-печально сказала она.
-О моя госпожа…-столько боли, столько страсти было в этих словах Паргалы!
Глава 10, в которой Хюррем хотят убить, но получают за это ночным горшком в лоб
Глава 10.
Я сидела на мягких подушках и кушала лукум, размышляя над рассказом калфы. И чем больше я размышляла, тем больше мне не нравилась ситуация в целом. Судя по всему, Махи решила стать самой главной и снести валидэ с ее поста при первой же возможности. А это означает что? Это означает то, что Сулик может в скором времени трагически отправиться следом за умершим от рака папиком. Не то чтобы я сильно переживала за него, как-то пока мало дела до султана, но вот до себя самой дело мне определенно есть.