– Как же это сообразуется с калеками?
– Напрямую. Унифицированному обществу императив буквально подсовывают. Моисей, знаете ли, принёс своему народу с вершины Синая скрижали Божьего завета, а гоблины не ясно откуда – тюремные инструкции, иерархический жидо-масонский ***адат, где есть заправилы и – все остальные. И самое страшное в нём даже не то, что он служит сокращению населения, в первую очередь убогих, которых вы только что блестяще презентовали. Страшнее всего, что он формирует равнодушных, тёплых, как шерстяная пыль, безликих потребителей.
– А социальные службы, волонтёры? Они не равнодушны.
– Это их оплачиваемая работа. За деньги они могли бы выполнять что-то другое, скажем… секс по телефону.
– Какой выход?
– Я считаю, что весь биологический мусор нужно исключить из общества. Высвобожденные финансы направить на повышение качества жизни здравомыслящих инвалидов. И пока правительство не займется этим вплотную, чернобыльские выродки будут по-прежнему занимать койко-место. На их содержание ежегодно будут выделяться помещения, медперсонал, лекарства. Хотя, зачем им лекарства, от чего их лечить, от уродств? Вы видели фильм «Дети Чернобыля»? Американский.
– Нет. На английском?
– Там и на немом всё понятно. Валяются этакие куски мяса, разевают немые рты, иногда моргают.
– Вы жестоки.
– А не жестоко поддерживать в них жизнь ради медицинских опытов? Это уж вообще садизм.
– Так что же с ними делать? Просто взять и убить?
– Не знаю…
Я представила огромный металлический контейнер с надписью «Утиль». К нему подъезжают грузовики. Много грузовиков. Они теснятся в очереди, деловито сигналят. Весь процесс организован и автоматизирован. Машины по очереди подкатывают впритык к мусоросборнику, кузова поднимаются под углом 45 градусов. Содержимое, тарахтя и пища, катится вниз. Потом, стукнувшись о борт, летит с подскоком в ящик. Двухголовые, безрукие, безногие, раздутые, как воздушные шары и сухие, как дохлые кузнечики, уродцы быстро заполняют тару. Откуда-то сверху выползает толстая гофрированная труба и, нацелившись на контейнер, ударяет в него мощным кислотным потоком. На минуту шорох и скрип внутри активизируются. Потом всё стихает…
Дождь закончился. Воздух темнел, густел, как сабур, и отсвечивал зеленью. Тучи разбрелись, и вечерний свет стал неожиданно чистым. Из молочного неба, точно сырная головка из рассола, выплыло бледное солнце. Сумерки подкрадывались незаметно. Продолжая спор, мы прошли отрезок Карла Маркса через целый строй ювелирных магазинов, мимо того самого перекрёстка, который стоял под «паром» в ожидании уличных музыкантов, мимо нищенки с железной кружкой в руке, прижавшейся к навесу банка, и спустились в переход. По всей его длине тянулись торговые отсеки с самой разной шнягой. и цветами, наполняющими тоннель запахом растительной мертвечины. Здесь очень образованный человек свернул в левое русло подземелья, и я, с лёгкостью вздохнув, бодро направилась к выходу. Хохнер задышал в такт моим шагам, чуть слышно издавая «ми» первой октавы.
Выбравшись наружу, я увидела, как над столбами фонарей, над нитями троллейбусных проводов, над крышами домов в божественной вышине, там, где ещё недавно стояло закатное солнце, воссияла алая картина Марка Ротко. Под безоблачным вечерним небом моя надежда на «февральские окна», обещанные синоптиком, уверенно крепла. Своим появлением в эти тёплые дни подснежники и уличные музыканты первыми заявляют о приближении весны. Сезон грядёт. В очередной раз кокон домоседства и самоедства будет сломлен, и возрождённая попрыгунья-стрекоза затрепещет на ветру новенькими крылышками.
*Ликарня (укр.) – больница.
**Via combustа – в лексиконе астрологов означает сожжённый путь.
***Адат – собирательное понятие, обозначающее местные обычаи и законы. В данном случае слово используется автором для определения узурпации власти, как местечковое явление.
Часть вторая. Гл. 1. Друг мой
Без вранья, Хохнер – лучший друг. Он не имеет отношения к тем почитателям, которые на концерте выражают восторг, но стоит отвернуться, плюют в спину. Он не подпевает опошлившимся вагантам современности, которые остервенело стоят на страже собственного лжевеличия; не распивает чаи с «голыми королями» от искусства, топочущими в предбанниках государственных кабинетов, чтобы, намозолив кому надо глаза, выклянчить подачку для своих потреб; не водит дружбу с никчёмными поэтессками, промышляющими псевдопатриотизмом, теми, которые самоуверенно впихивают мне свои стишки с токсичной фразой «может напишешь песню». Это уж – дудки.