Сабантуй был в разгаре. Дамы уже получили традиционную гвоздику, выпили из пластиковых стаканчиков кагора, закусив тортиками и апельсинами. Народу было ни стать, ни сесть, тем не менее никто не желал оставаться на месте. Кто-то тянулся через головы к барной стойке, чтобы налить чайку или переброситься парой слов с барменом – местным пародистом. Кто-то поминутно выныривал на поверхность перекурить, пообщаться тет-а-тет. Другие поворачивались то в одну, то в другую сторону к товарищам по перу, громко разговаривая и стараясь расслышать в общем гаме собеседника. Это ещё больше увеличивало тесноту. Штормовой гул с нотками женского смеха, рокоча, возвещал празднество. Казалось, в этом хаосе, так похожем на вокзальную давку, завладеть вниманием публики невозможно. Но, когда в общем гаме послышался тихий гитарный перебор, в одну секунду тишина настала абсолютная. Мужской голос запел Окуджаву:
Не бродяги, не пропойцы,
за столом семи морей
вы пропойте, вы пропойте
славу женщине моей!
Потом подключился второй голос, потом третий, четвёртый. Вскоре весь подвальчик закачался волнообразно, хором исполняя нетленку поэта-шестидесятника.
Нарочито голокаменная пещерность стен; бутафорный камин с презентабельным подсвечником; у самого потолка рефлектор с ударной силой съедающий кислород; мартовская сырость, щедро льющаяся в распахнутую дверь; средневековые кондовые столы, заваленные снедью, бутылками и цветами; за барной стойкой, выхваченный электрическим светом факир, колдующий над напитками; сотня человеческих голосов, спрессованная в мощь оружейной стали, – всё вдруг приподнялось, закружилось и, отделившись от засаленного, как фартук мясника, мира переместилось в пятое измерение, где предметы прекратили своё никчёмное существование.
Вы в глаза её взгляните,
как в спасение своё,
вы сравните, вы сравните
с близким берегом её.
Стихия хаоса, затянутая в узел, вдруг распалась, высвобождая энергию добра и любви. Гитара из рук в руки пошла по кругу. Каждый исполнял что-то нежное, в унисон весенней побудке. Музыка и стихи звучали вперемешку. Когда очередь дошла до меня, я положила Хохнера на колени и, протиснув гриф между присутствующими, запела песню «Друг мой», которую сочинила когда-то, очень давно, в приступе отчаяния. История любви – вот что это была за песня. Предощущение потери, прощение и прощание, страсть и боль. Но превыше всего – страх больше никогда не ощутить боли.
Толпа поглощает звук. Но я была услышана. В середине песни поэт и прозаик Боря Марусич, сидящий бок о бок со мной, вдруг как-то съёжился, сгорбил спину, кулаки его захрустели, он тихо застонал и обхватил седую голову руками. Мне было страшно смотреть на этого большого человека, я было споткнулась на полуслове, но быстро овладела собой. Частые выступления на публике научают отстранённости. Когда гитара смолкла он прижал губы к моему уху и пробубнил: «Не говори никому. А то неправильно поймут». И что-то сунул в мой карман…
В нём я обнаружила стодолларовую бумажку. Этих денег как раз хватило, чтобы погасить банковский долг. С того мартовского вечера я стала считать, что Хохнера мне подарил поэт Марусич. Тайна была хранима мною много лет, но со временем, когда Борю всё чаще стало подводить здоровье, и он уже почти не появлялся в литературных кругах, я перестала её скрывать. Многие, от которых я замалчивала случай в подвальчике, исчезли из поля моего зрения, некоторые ушли в мир иной, и перед лицом бренного существования всё стало не так уж и важно. Часто я задумывалась о том, кому сделал подарок этот грубоватый снаружи, но в душе очень ранимый человек – мне, или себе? Ведь день 8-е Марта, на самом деле, был его Днём рождения…
Прошло немало лет. Борис Марусич ушёл, оставив отличные стихи и прозу. Иногда я перечитываю его книжки, поражаясь искреннего и цельности натуры этого человека. Его произведения заставляют смеяться и плакать. А это дорогого стоит. Вспоминаю наши беседы и чтение стихов друг другу по телефону. Мысленно возвращаюсь в большой прочный дом Бориса, солнечный весенний сад, в полупустой зал с камином и пятилетней малышкой, как две капли воды похожей на бабушку – супругу поэта. Вижу себя за тяжёлым кухонным столом. Боря сидит напротив, угощает слоёными рогаликами собственной выпечки и рассказывает жуткие истории. Бегут мурашки, кусок не лезет в горло.
В последние годы Борис планировал издать роман о своей жизни и работе на Севере, о жестоких буднях, авралах и авариях. Они-то и надорвали крепкий костяк семижильного советского мужика. Я мечтала заполучить его книгу и уже горела нетерпением. Боря признавался, что проза даётся ему нелегко, в отличие от стихов. Периодически я названивала, понукала к действиям. Но здоровье писателя быстро таяло. Не успел…