Хохнер, цел и дееспособен, как и прежде, хотя и утратил первозданный вид. Иногда ему требуется «рихтовка», и тогда я подклеиваю сколы на деке, меняю порожек, струны. В борьбе за наше с ним выживание он получил настоящее боевое ранение – дыру в корпусе. Мастер повреждение тщательно заделал и поставил пьезу, благодаря чему Хохнер «приобрёл вес» – дополнительных полкило.
Я по-прежнему пою песню «Друг мой», обкатывая её снова и снова на публике. В очередной раз наблюдаю, как сильно она ранит мужчин, но не понимаю почему. Мой ребёнок внутри – глуп и наивен, чтобы постигать слишком взрослые вещи. Он поёт, не пытаясь эпатировать публику страстью в голосе, он смотрит не в зал, а на живую картину перед глазами, где за три минуты разыгрывается трагедия неутолённой любви. Лёгкий перебор Хохнера звучит прозрачно, слишком прозрачно, чтобы хоть слегка притемнить обнажённую смысловую рану. Однородные звуки баллады живут собственной жизнью в некотором отдалении от ушных мембран и, точно тайна, произнесённая шёпотом, вмиг становится желанной для каждого.
Возможно, люди, принадлежащие сильному полу, вовсе не так сильны, когда дело касается женщин? Как любая мать в глубине души лелеет запретное желание, чтобы её ребёнок всегда оставался маленьким, так и мужчина мечтает о прелестной куколке, постоянно пребывающей в весёлом расположении духа, никогда не стареющей, не толстеющей, не ноющей и не приедающейся. Но, увы, игрушки устаревают и ломаются.
Говорят, страсть – это всего лишь химический процесс, зависящий от гормонального фона, психосоматики, времени года, геополитических катаклизмов, желудочно-кишечного функционала и ещё чёрт знает чего. В конце концов, чувство умрёт. Мужчина станет искать новый роман и, найдя, через какое-то время похоронит. Так будет повторяться из раза в раз, пока за его спиной не вырастет целое кладбище. Когда не останется ничего, даже слёз, чтобы оплакивать могилы, придёт понимание, что вечной любви не существует. И чем дальше, тем ближе безразличие и пустота. А самое страшное для мужчины, что опыт жизни пройден, ничто не ново, ничего не вернуть, никогда не повторится то первое, юное, трепещущее – когда глаза в глаза, рука в руке и есть счастье. Это, я думаю, вызывает у него тоску и боль. От этого он сгибает спину и наклоняет голову, пряча лицо, когда слушает мою песню.
***
Друг мой,
Ты не боишься боли?
И не отвергнешь роли,
Назначенной тебе?..
Представь себя в лесной избе,
Где сухостои трав пуками
Висят, как занавес над нами,
И пауками – лицедеи
Подстерегают свой черёд.
Но выход наш сейчас – вперёд!
Под аккомпанемент сверчка,
Как от толчка, от высшей точки
Мы отправляемся в бессрочный
Полёт, пока не прозвучит «Пока!»,
Раскручиваем белый вальс,
Телами, взглядами сцепясь,
Молясь, чтоб томное скольженье
Не отдано бы на забвенье
В одно мгновенье было, иль
Чтоб не маячить средь могил
Сценариев и персонажей,
Исполненных однажды, дважды
Десятки, сотни, тыщи раз,
Где каждый раз не на показ
(как больно, Господи, как больно!)
Сгорает сердце добровольно.
И слышу на вопрос ответ.
– Ты не боишься боли?
– Нет!
Автор приостановил выкладку новых эпизодов