Мама под шумок подсовывала мне комплекты пластинок по цене 3-7 советских рублей, радуясь общему развитию детища. В моей фонотеке наряду с ВИА и певцами советской эстрады присутствовали «Борис Годунов», «Майская ночь», «Князь Игорь», «Иван Сусанин», «Аида», «Риголетто», «Запорожец за Дунаем», «Руслан и Людмила». «Реквием» Моцарта и «Битлз» я купила на копейки, что мне давали родители на школьные перекусы. В конце уроков желудок рычал, требуя еды. Постепенно назревал гастрит.
Наряду с многочисленной периодикой, родители выписывали журнал «Кругозор» с вшитыми гибкими голубыми пластинками, которые нужно было вырезать, прежде чем ставить на вертушку. Я услышала, как поют Пит Сигер, Далида, Марио Ланца, Пол Анка, Хелена Вондрачкова, Мирей Матье, Хоан Серрат, Мари Каллас и многие другие исполнители. Но больше всех мне нравилась Людмила Зыкина. Для меня она надолго стала любимой певицей. Можно было бесконечно слушать её голос – он никогда не приедался.
Я закончила музыкалку одновременно с общеобразовательной восьмилеткой и после этого инструмент даже в руки не брала. Он был помещён в большой кожаный футляр и отправлен с глаз долой в самый дальний угол «аппендицита». Пиная проклятый ящик и гремя дверью, я мстила инструменту за то, что он стал невольным орудием моего истязания в заботливых родительских руках. Моя душа исподволь ярилась и пузырилась, как вулкан в состоянии латентного кипения: «Вот тебе! Сиди теперь тут вечно и не высовывайся. Ты отдавил мне все коленки и оборвал все руки. Ты испортил мою жизнь. Из-за тебя я пережила настоящие мучения!»
Это была сущая правда. Уже на второй год музыкального образования родители поспешили вручить мне, двенадцатилетней девочке, мощный профессиональный баян «Креминне». Как люди рачительные, они смотрели далеко вперёд, не позволяя себе делать дешёвые покупки и видя меня в ближайшем будущем блестящей баянисткой. Помню тот трагический момент, когда легковесный, полуигрушечный малиново-перламутровый баянчик был от меня отъят, а на его месте взгромоздился чёрный, неподъемный гроб. Он стал на попа на девчачьи ляжки и заслонил собою весь белый свет. С этого момента моя детская сущность была жестоко побита, а желание играть умерло. Но обязанность оказалась несокрушимою. Из чувства долга родители ежедневно усаживали меня за занятия, и экзекуция начиналась.
Ввиду непомерных размеров инструмента я не видела ни левой (что естественно), ни правой клавиатуры, ни нотного письма. Выпучив глазенки и вытянув гусиную шейку, я старалась дотянуться взглядом до текста, связать нотные крючки с конкретным звуком и нащупать верную кнопку. Это долго не получалось. Комната наполнялась кошачьим визгом, что отравляло мою психику. Ко всему в придачу мехи оказались слишком тугими. Когда я их растягивала, то они разворачивались веером и открывали алую внутренность, возлагая на детские ручонки всю свою тяжесть. После этого свести их без потери звучания было немыслимо. Поэтому одна часть музыкальной фразы выглядела технично и харАктерно, а вторая – позорно.
За несколько дней до академконцерта рекомендовалось играть перед зеркалом, и тогда я могла наблюдать собственную пытку. Отображение демонстрировало массивный сундук, из-за которого торчали тоненькие конечности. Сверху топорщились два льняных пучка волос, голубые глазки из-под чёлки наполнялись скорбью. Дитя истерично скребло прозрачными пальчиками, пытаясь сбросить с себя убийственный груз, ножки подёргивались, а хвостики лихорадочно дрожали. Сундук гремел аккордами и пассажами, торжествуя над девочкой власть. Бедняжка не в силах была даже кричать. Казалось, ещё немного – и её тельце замрет, выпуская из лопнувших артерий кровавые ручейки. Неплохое изобретение для святой инквизиции.
Каждое воскресенье – а этот день у советских школьников был единственным выходным – я отправлялась на олимпиады, конкурсы, спартакиады. И, конечно, музыкальные смотры. Меня показывали каким-то очкастым дядькам, водружая на сцене вместе со стулом и баяном как экспериментальный видовой экспонат для научного исследования. Очкарики поправляли на носах стекляшки, напрягались, вытягивая вперед головы и плечи так, точно пытались разглядеть спрятанную за инструментом зверушку, угадывающуюся по белым бантам и колготкам. Музыкальная мартышка дрожала от холода в нетопленых залах так, что крылышки её парадного фартука трепетали и грозили вырвать будущую великую баянистку из мрачной совковой унылости, чтоб унести в жаркие края, туда, где море, ананасы и нескончаемая теплынь. Подопытная бегло перебирала пальчиками и желала только одного – чтобы мучениям настал конец.