Лето – птичий звон, зеленый бум, море. О, законная Обнажёнка в массе потребителей солнечных и морских ванн! Она сестра Эросу, подруга Юности и покойная мать Старости. Она ровняет всех, кто пришел на побережье провозглашать гимны солнцу и наслаждаться ласками морской стихии. Крымское лето – исцеление тела и воскресение духа. Курильщики прощаются с сигаретами. И никаких чахоточных плевков на тротуарах, расквашенных помоек во дворах, дорожных хлябей, плесневеющих стен и ОРВИ. Никакой бессонницы, геморроидальных обострений, булимии, ипохондрии. Не слышно подпольного скрежета мыши – этакого привета из Виевых преисподен, намекающего на финал для всех одинаковый, независимо от социальных различий, вероисповедания, места проживания и материальной базы.
Что есть крымская зима? Это павшая Фауна. Такой нежный несчастный барашек с перерезанным горлом, окостеневший, волглый, пахнущий болотной ряской. Он медленно разлагается под грязным, как бы присыпанным погребальной золой небом, взглянув на которое хочется немедленно вымыть руки. Всё вокруг обретает цвет больничной стирки. Снег, зачастую густой и многообещающий, гибнет ещё на подлёте к земле, охлаждённой до +5 градусов. Зимний Крым, не оправдав надежд москвичей, вызывает у них возмущение. «Почему такая стынь?! – восклицают они гневно и разочарованно, – Ведь на термометре выше нуля!»
Зима – маята, оскудение источников желаний. В мыслях воспалительный процесс, высыпающий коростой на печени. При этом все восемь метров голодных кишок, если ты безработный, злобно урчат на толстосумов и на любого трудящегося, у которого есть хоть какая-нибудь работа. Работать на работе, быть рабом – есть истинное желание прогрессивного раба. А как иначе? Кто не работает – тот не ест. Ещё человеки не научились питаться бесплатной праной. Ещё ни один из Рокфеллеров не вышвырнул свои триллионы на головы неимущим. Нельзя вернуть раннее христианство, когда всё было общим. И повесть Карела Чапека «Фабрика абсолюта» актуальна, как правила вождения.
Когда работа есть, то требуха набита, ноги обуты, а гаджет зажат в кулаке. В общем, имеется всё необходимое для жизнедеятельности существа разумного. Его рабочее время растянуто по максимуму. После работы нужно работать дополнительно – чинить жилье, мебель, бытовые приборы, тапочки и прочее, поскольку специально обученные люди берут дорого.
Трудящийся, всю жизнь бегает туда-сюда по заданной траектории, как пёсик, пристёгнутый к металлической проволоке. Он видит не звёзды в ночном небе, а отражение лампочки в тарелке с супом. Он не ходит в кино, а смотрит фильм по ютьюбу. В интернете путешествует, там же встречает «друзей» и «любимых женщин». Показывает врачу свои болячки по скайпу и меряет давление два раза в день, чтобы дожить до пенсии. Но когда заветный рубеж достигнут, работяга всё равно покидает бренную, провонявшую копотью МКАД землю, потому что работал, как раб. А если не умирает, то продолжает работать, поскольку жить на пенсию на Родине ну никак не получается…
...Я решила стать безработной, когда насчитала в своей трудовой книжке тридцать с лишним годков на благо то одного, то другого государства. Замечательный экземпляр беловых товаров в поблёклом зелёном коленкоре с годами стал таким толстым, что невольно вызывал удивление и вопросы. Чистосердечно и без капли раздражения всегда отвечала любопытствующим, что было слишком много начальников, с которыми у меня не возникало взаимопонимания. Год назад при помощи интернета, нумерологии и простейших математический действий над своею датой рождения, я вычислила, что мне нельзя было работать вообще. Следовало путешествовать, развлекаться, заниматься любимыми делами и если уж трудиться, то единственно ради удовольствия. Как жаль, что не знала этого раньше. Когда же понимание пришло, надела крылья (Хохнера) и улетела.
В один из летних дней я покинула казенный дом, ликуя, как еврейский раб, уносящий ноги из сытной египетской земли. Грохот двери в районном культурном заведении, подытоживший мой исход, был равносилен большому взрыву в неопределимых просторах моей самости. Хр-р-р-рясь! В этом звуке отпечатались лязг спартаковских щитов, свист русских мечей, гром французских баррикад. Ударом невидимого топора были отсечены поводки лёгкой и ненадёжной лодчонки, которая завертелась в водовороте незнакомой, тёмной, как вешняя вода, жизни. Новой жизни! Каждый раз, вспоминая этот день, я выпиваю целый бокал счастья. Адреналин захлёстывает меня. Кто однажды пережил миг освобождения, уже никогда не захочет по своей воле вернуться к ошейнику и кормушке.