Я знала, хотя и не понимала, почему после даже лёгкого крымского дождика массы «не подают». Также мне стало известно, что с 18-ти до 20-ти нужно исполнять народные и детские песни, поскольку в это время суток прогуливаются мамочки с детишками. С 20-ти до 22 выкатываются гуляки слегка навеселе, им подавай шансон. После десяти вечера, когда по городским правилам для уличных музыкантов наступает отбой, вот тут как раз и начинается самое-самое «рыбное» время. Хмельные, добренькие, увлажнённые слезами умиления массы опустошают свои кошельки, портмоне, клатчи и карманы со словами: «Друж-ж-ище… «Владимирский централ»… пож-ж-жалста…»
*«Евангелие» Николая Островского – повесть «Как закалялась сталь» была издана общим тиражом миллион экземпляров. Она являлась настольной книгой каждого комсомольца, в библиотеках на неё была очередь, экземпляры зачитывались до дыр, на собраниях, комсомольских ячейках главы из произведения декламировали. Повесть распространялась подобно святому писанию.
Часть первая. Гл.3. Однажды, в дождливый день
Однажды очень образованный человек с двумя высшими образованиями заявил мне без колебания, что всяких разных уродцев государство не должно содержать, так как они – отбросы общества, абсолютно бесполезные потребители социальных благ. Этот выходец из континентальных глубин явился на полуостров с целью обрести новую родину. Старая не приняла своего пророка. Поэтому он принёс на киммерийскую землю себя и свой очень толстый и очень трудночитаемый роман, как щедрое подношения на алтарь политической и окололитературной деятельности.
Этот разговор возник буквально на ровном месте, так что я до сих пор не понимаю, откуда он произрос и какова его питательная среда. В тот февральский день мы с Хохнером только что покинули библиотеку, где состоялось культурно-массовое мероприятие. Оно было хоть и не такое уж и массовое, но зато вполне культурное, если не считать пары-тройки местных графоманов, выдающих себя за поэтов. Эти никогда не упустят возможности поорать на публику, демонстрируя бездарность и, особенно, глупость, которая выражается в непонимании своей литературной несостоятельности. Хохнер, созвучно моим мыслям, тихонько подсмеивался над ними. Шагая, я слышала за спиной его едва уловимый хохоток.
Вдруг мы застопорились, столкнувшись буквально нос к носу с очень образованным человеком. Стекла его очков тускло отсвечивали и казались дюралевыми. Эта деталь наталкивала на мысль, что тот, кто стоит напротив, не человек, а механизм. Не только очки, весь он был – металл пополам с микросхемами. Этакий робот София №2. Номер первый обрел гражданство в Саудовской Аравии, а второй в РФ.
В отличие от Софии ему было холодно. Видимо, голова мёрзла более других членов, поэтому была экипирована шапкой-ушанкой с кожзамным верхом – как раз то, что надо для Крыма, для его февральского сочащегося неба. Не шевелясь, господин в ушанке твёрдо стоял обеими ногами на чуждой ему земле и железным голосом произносил железные слова. Во всём его мелком теле двигался один только рот, и то едва заметно. Он заявлял, что инвалиды – это мусор, который подлежит уничтожению:
– Зачем нужно поддерживать жизнь калек, если любая баба может нарожать сколько угодно здоровых ребят? Все равно уродцы долго не живут. И какой толк в такой жизни? Это же овощи.
Я посмотрела на него дико, непроизвольно дёрнулась и, разинув рот, застыла. Хохнер тревожно загудел. Наступила пауза. Человек-робот отключился от батареи своего внутреннего питания и умолк. В его очках не мелькало ни тени, ни блика. С минуту я мялась на месте и сочиняла предлог, чтобы сбежать от общества очень образованного, но неприятного человека. Потом все-таки передумала и заговорила. Любопытство взяло верх. Интересно, какого цвета тараканы в его черепной коробке?
– Ну, допустим, про баб, которые готовы рожать сколько угодно я слышала. Только на деле оказывается совсем иначе. Не многие готовы производить новых детей пачками в нынешней экономический ситуации. Как вообще можно рассуждать подобным образом? Вы же образованный человек!
– Я так говорю, потому что мой друг, у которого родился ребенок с ДЦП, за десять лет превратился в старика. О жене и речи нет. Весь смысл её существования замкнулся на этом инвалиде.