— Не торопись, всё твоё, — улыбнулась я, наблюдая, как полусонные глотки вздымают грудку.
Когда бутылочка опустела, пришло время главного испытания. Расстёгивая комбинезон, я поймала едва уловимый аромат детской присыпки.
— Ой-ёй, — сделала преувеличенно строгое лицо, — Кто тут устроил мини-потоп? .Но наша тихая идиллия длилось негодного . Нужно было поменять подгузники и обработать опрелости . Ева очень не любила это делать .
Малышка лежала на кровати , дрожа от холода. Её крошечное тело покрылось мурашками, а губы синели от плача, который она пыталась заглушить, сжимая кулачки. Катя знала: это не каприз. Опрелости на нежной коже алели, как ожоги, и каждое прикосновение салфетки заставляло малышку вздрагивать.
— Прости, солнышко, — Катя едва слышно шептала, смачивая ватный диск в ромашковом отваре. — Сейчас всё закончится…
Но Ева не верила. Её слезы текли беззвучно, глаза смотрели сквозь Катю, будто видя что-то страшное за её спиной. Когда холодная мазь коснулась воспаленной кожи, малышка задергалась, пытаясь свернуться в комок. Катя поймала её пятку — кожа была ледяной.
— Всё хорошо, всё хорошо… — Катя завернула Еву в нагретое полотенце, но та вырывалась, словно это пытка. Лампочка над ними мигнула, и на мгновение комната наполнилась синеватым светом — будто сама боль малышки материализовалась в вспышке.
— Я знаю, тебе больно, — голос Кати дрогнул, когда она наконец застегнула чистый подгузник. — Мы справимся. Обещаю.
Ева, обессиленная, прижалась к её груди, всхлипывая. Катя гладила её по спинке, чувствуя, как под пальцами дрожит каждый позвонок.
— Завтра будет лучше, — прошептала Катя, но Ева уже засыпала, прикрыв опухшие веки. Сон не принёс покоя: её пальчики всё ещё сжимались в кулаки, будто даже в забытьи она отбивалась от невидимых врагов.
Как раз прошло 20минут , пока Евик мирно лежит и рассматривает игрушки , можно спокойно поговорить. Положив ее среди подушек и игрушек , я отошла подальше .
вздохнула , и набрала знакомый номер
- это Я, дороги сильно замело.... я в порядке ….- боже какую глупость я сморозила , подумала я Катя
Наверное он подумает , что я глупая …. - я попыталась выкинуть все эти мысли из головы .
- я скоро буду навигатор показывает 1 час 20минут- вдруг Илья ответил мне .
Я не успела ничего сказать , резкая вспышка и все потемнело .
-Катя , что случилось !?-взволнованно Загорский
–Свет отключился из-за погоды , а у меня 18 % зарядки ...я
Перебив меня мужчина продолжил
- так , слушай меня внимательно, постарайся не сидеть в телефоне и не пользоваться фонарем, я позвоню как буду подъезжать, хорошо ?
-да - грустно ответила я и отключила телефон. И отключилась
Быстро метнулась к кроватке. Малышка не плакала — лежала, уставившись в потолок, и методично грызла кулачок, суча ножкой в тонком носке.
— Так, солнышко, — заговорила я, натягивая на неё поверх обычного слипа теплую кофту с оленями. — Знаю, ты ненавидишь одеваться, но выбора нет.
Ева, обычно выгибавшаяся дугой при слове «комбинезон», сегодня не сопротивлялась. Это насторожило. Её тело было вялым, а взгляд — стеклянным, будто она уже чувствовала, как холод пробирается сквозь стены.
— Вот, сейчас будет тепло, — бормотала я, застегивая молнию зимнего комбинезона. — И смотри, у тебя есть личный транспорт! — Попытка шутки прозвучала фальшиво.
Втиснув малышку в коляску, я накинула на себя куртку, забытую на стуле, и принялась катать коляску по комнате, чтобы Ева не закричала. Металлические колеса стучали по полу, а за окном выл ветер, словно пытаясь добраться до нас.
Тридцать минут бесконечного укачивания.
Ева терла кулачками покрасневшие глазки, всхлипывая прерывисто, как заглушенный радиосигнал. Её плач висел в воздухе — не громкий, но ныряющий под кожу назойливой иглой.
— Маленькая моя… — я провела пальцем по её влажной щеке, чувствуя, как дрожит собственный голос. — Знаю, не спится. Но нам надо… — «Надо что? Пережить это? Дождаться его?»
Коляска снова заскрипела по полу, ритм ускорялся вместе с моим дыханием.
— Ааа… Ммм… Ууу… — я напевала что-то бессвязное, но Ева вдруг выгнулась дугой, забив ногами и руками в стенки коляски. Её крик взорвался оглушительно, будто протестуя против всей этой тьмы, холода, несправедливости.
— Ладно, ладно, — вытащила её, прижимая к груди так, чтобы слышать стук сердца сквозь слои ткани. Плед с кровати пах печалью и одиночеством, но я обернула её тугой кокон, цепляясь за мысль: *«Тепло. Хоть так»*.