Она ткнула пальцем Кате почти в грудь. Ева взвизгнула от резкого движения.
— Взрослая стала?! — голос Галины Петровны достиг ледяного шипения. — Ну-ну… Хочешь играть в родителя – пожалуйста! На себя бери! Все! И последствия! Но чтоб я ничего не знала?! Чтоб я, как дура, тут сидела и умилялась?!
Ее взгляд скользнул по Еве – крошечному, испуганному существу, которое вдруг стало воплощением всего ужаса и обмана. В нем мелькнуло что-то невыносимо сложное – отторжение, жалость, непонимание.
— Играй одна!
С этими словами Наталья резко развернулась. Она влетела в свою комнату и хлопнула дверью с такой силой, что дребезжали стекла в серванте. Грохот эхом прокатился по квартире, слившись с новым витком Евиного плача.
Тишина после этого хлопка была страшнее крика. Она была полной, гнетущей, как вакуум. Даже Ева на секунду захлебнулась, широко раскрыв глаза от неожиданности. Потом снова зашлась в плаче – теперь уже испуганном, потерянном.
Катя стояла посреди комнаты, прижимая к себе орущий комок. Она не плакала. Она не двигалась. Она смотрела в пустоту туда, где только что стояла ее мать. На лице не было ни злости, ни обиды. Было пусто. Как выжженное поле после пожара.
Илья осторожно подошел. Он не пытался взять Еву. Он просто обнял Катю сзади, прижавшись лбом к ее виску, заключив в свои руки и ее, и ребенка. Его тепло, его молчаливая поддержка были единственной опорой в этом внезапном обвале мира.
— Она… — Катя попыталась говорить, но голос был чужим, прерывистым. — Она назвала ее… «краденый ребенок». И… «играть в родителя».
— Знаю, — глухо сказал Илья. — Слышал. Это… боль. И страх. Она не могла иначе.
— Но как… как она *может*? — шепот Кати превратился в стон. Она посмотрела на Еву, чье личико было искажено плачем. — Она же видит… Видит, что она живая! Что она… просто маленькая и ей страшно! Разве можно так?..
Евин плач достиг сердца. Катя закрыла глаза, прижалась щекой к ее мокрому лобику, начала качать снова, уже на автомате. Ритм укачивания стал молитвой. Защитой. Единственным, что она могла сейчас дать.
— Она боится, Кать, — прошептал Илья, не отпуская их. — Боится за тебя. За себя . За твоего отца .За последствия. Ее мир рухнул. Дай ей время.
— Время… — Катя горько усмехнулась. Слезы наконец прорвались, горячие и соленые, смешиваясь с потом и Евиными слезами. — А у нас его нет. У Евы его нет. Она здесь. Сейчас. И ей нужна мама. Не играющая. Настоящая.
— Пойду поменяю ее, — Катя сделала шаг от Ильи, все еще качая Еву. — Она вспотела от крика.
Она пошла в комнату ,оставив Илью стоять посреди опустевшей гостиной. За дверью материнской комнаты не было слышно ни звука. Абсолютная тишина. Как в гробу.
Катя, раздевая дрожащую Еву и вытирая ее влажные слезками щечки теплой салфеткой, вдруг поняла: самое страшное – это не крик. Это молчание. Молчание матери, запертой за дверью. Молчание, в котором звучали слова: «краденый»,«игра»,«последствия» И самое страшное – «Одна……..
Глава 16 Страдание Евы
Катя
Евины всхлипы переросли в сухой, надсадный кашель. Она вертела головой, тычась мокрым лицом в Катину шею, явно мучимая жаждой после долгого плача. Сердце Кати сжалось. Вода. Простая, чистая вода. Это же должно быть легко?
— Подожди, солнышко, мама даст водички, — прошептала Катя, укладывая Еву в сгиб локтя так.Дрожащей рукой она схватила бутылочку с соской, купленную для смеси, но сейчас наполненную прохладной кипяченой водой. Капля брызнула на ее палец – освежающе холодная
–Вот, смотри, водичка – Катя попыталась вложить в голос успокаивающую нежность, но внутри все сжалось в комок страха. *Возьмет ли?*
Она поднесла силиконовую соску к Евиным полуоткрытым, запекшимся от крика губкам. Девочка инстинктивно сморщила ротик, как от чего-то горького. Катя осторожно коснулась соской ее нижней губы, пытаясь просунуть кончик.
— Вот, пей, хорошая, — настойчивее прошептала Катя, слегка наклоняя бутылочку. Капля воды скатилась по соске и упала на Евину щеку, как слеза.
Ева дернулась. Ее глазки, еще полные слез, широко раскрылись от непонимания, а потом – от яростного возмущения.Она резко откинула голову назад, выгибая всю спинку дугой, словно пытаясь вырваться из невидимых оков. Громкий, протестующий крик, уже знакомый Кате как вой сирены, снова разорвал тишину.
— Нет-нет-нет, не кричи, водичка же! Хорошая! — Катя, почти панически, снова попыталась поднести соску. Она прижала ее плотнее к губам ребенка, пытаясь протолкнуть силой отчаяния. Небольшая струйка воды попала Еве в рот.