Катя замерла в проходе, прислушиваясь к тишине. В доме было слишком тихо.
Мама сидела неподвижно, уставившись в одну точку на стене. Ложка в её руке механически помешивала остывший чай, издавая тихое, монотонное «дзынь-дзынь» о стенки кружки. Этот звук резал тишину, как ножом.
Катя неслышно подошла ближе. Сердце колотилось где-то в горле.
— Мам... — голос прозвучал хрипло, осторожно, будто она боялась спугнуть дикого зверя. — Всё нормально?
Мать медленно, очень медленно перевела на неё взгляд. И Катя увидела свои зеркальные глаза — так мама называла их в детстве, потому что в них всегда отражалось всё, что она чувствовала. Сейчас в них отражалась пустота. И боль. И что-то ещё, от чего у Кати похолодело внутри.
Мама усмехнулась. Усмешка вышла невесёлой, горькой.
— Хм... Ты действительно так думаешь?-Она отставила кружку. Ложка звякнула о край, и этот звук показался Кате громом.
— Катя, посмотри, что происходит! — Голос матери набирал силу, прорываясь сквозь долгое молчание. — Ты видишь, что ты творишь своими безрассудными поступками? Если ты не думаешь о себе — подумала бы о нас с отцом!
Катя открыла рот, чтобы возразить, но мать уже разошлась, и её было не остановить.
— Твои игры во взрослую жизнь — это ненормально! — Мать встала, отодвинув стул так резко, что он жалобно скрипнул. — Куда ты катишься?! Ты понимаешь, что люди скажут? Что уже скажет отец ?!
— Ма... послушай... я... — Катя протянула руку, пытаясь достучаться.
Но мать перебила, подходя почти вплотную. Её глаза горели теперь не болью, а гневом. Защитным, материнским гневом, который ищет виноватого и находит.
— Это ты МЕНЯ послушай! — Она ткнула пальцем в грудь дочери. — Если ты не исправишь всю эту кашу, что заварила, — я сама её исправлю! Поняла? Я не позволю тебе разрушить нашу семью!
Что значит «исправлю»? Катя побоялась спросить. Она смотрела на мать и видела перед собой не ту женщину, что утешала её в детстве, а чужого, испуганного человека, который от страха превратился в обвинителя.
Но внутри у Кати что-то щёлкнуло. Обида, страх, усталость — всё это вдруг собралось в комок и вырвалось наружу. Слова потекли сами, горячие, как слёзы, которые уже подступали к глазам.
— Это не каша, мама! — Голос Кати дрожал, но в нём появилась сила, которой она сама от себя не ожидала. — Это живой человек! Что мне надо было сделать? Пройти мимо? Сделать вид, что я ничего не вижу? Просто сдать её в полицию?!
Мать замерла. Её палец, ещё мгновение назад направленный на дочь, бессильно опустился.
— Не ты ли учила меня помогать? — продолжала Катя, и слёзы уже текли по её щекам, но она их не замечала. — Не ты ли учила меня защищать слабых? Посмотри на неё! — Она махнула рукой в сторону детской, где спала Ева. — Она сможет дать отпор? Постоять за себя? НЕТ! Вот и ответ!
Наталья стояла, будто громом поражённая. Её лицо, ещё секунду назад искажённое гневом, начало меняться. Гнев уходил, уступая место чему-то другому — растерянности, пониманию... и боли.
— Я понимаю твой шок, — Катя уже не кричала, говорила тише, но каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами. — Я понимаю твоё отношение ко всему этому. Я знаю, что ты пережила за это время! Но и ты меня пойми...
Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в голосе.
— Я спасала её. А она... она спасала меня. Только из-за неё я что-то делала и не так боялась. Она была моим лучиком света. И так останется.
Тишина. Гулкая, звенящая. Слышно было только, как за окном проехала машина, и как тикают часы на стене.
Катя подняла на мать глаза, полные слёз, и закончила совсем тихо:
— Надеюсь, ты поймёшь меня и примешь мой выбор.
Наталья стояла, не двигаясь. А потом Катя увидела то, чего не ожидала. По щекам матери тоже текли слёзы. Она плакала молча, не скрываясь, и вытирала их ладонями, как маленькая девочка.
— У тебя большое сердце, дочка, — сказала Наталья, и голос её срывался, но в нём уже не было ни гнева, ни обвинения. Только любовь и усталость. — Я смогла воспитать так, чтобы и у меня такое было...
Она не договорила. Катя сделала шаг вперёд и уткнулась лицом в мамино плечо. Наталья обняла её крепко-крепко, как в детстве, когда Катя падала с велосипеда и разбивала коленки.
Они стояли посреди кухни, две женщины, обливаясь слезами, и в этих слезах смывалась вся боль последних дней. Не до конца, не навсегда, но достаточно, чтобы сделать первый шаг навстречу друг другу.
Через какое-то время Наталья первой освободилась из объятий дочери. Она вытерла глаза краем фартука, шмыгнула носом и посмотрела на Катю. Взгляд её был уже другим — тёплым, уставшим, но принимающим.